Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Как быстро Айка взрослела. Последний раз он виделся с ней полгода спустя после встречи в Крыму. В Иркутске задержался на несколько часов. Был будний день, и, оформив билет, он схватил такси и поехал к школе, чтобы застать Айку на уроках. Зашел в учительскую, попросил, чтобы ее вызвали.

Ожидал ее в школьной ограде, расхаживая по свежевыпавшему снегу. Снег валил густыми хлопьями. «Новогодний снег, — подумал он. — Еще чего доброго застряну, не выпустят самолет. Тогда можно будет дольше побыть с Айкой». Но ему не хотелось мучить ее, держать подле себя в аэропорту. На свежем снегу оставался четкий рисунок его подошв. На ногах у него были теплые меховые ботинки, недавно купленные, и Путинцеву приятно было видеть их следы. Он сознавал себя влюбленным подростком. Когда со школьного крыльца торопливо сбегала разрумяненная девушка в распахнутой шубке, застегивая ее на ходу, он решил — учительница или студентка на практике, и готов был влюбиться в нее, хоть на несколько минут. И вдруг узнал в рослой девушке Айку.

— Бог мой, ты совсем взрослая! — воскликнул он.

Айка обрадовалась ему и особенно тому, что он назвал ее взрослой. А он все приглядывался к ней и не переставал поражаться. Летом еще выглядела долговязой девчонкой, а теперь он чуть не принял ее за учительницу. И одеваться стала не как школьница. Правда, под модной шубкой на ней были форменное платье и передник. Но главное, изменилось что-то в ее осанке, в манере держаться.

Они уехали в аэропорт. Было тепло. Сели на скамейку в парке. Снег все падал и падал, на Айкиной шапочке скопился сугробик. Она волновалась и часто взглядывала на часы. У нее было что-то свое, тайное от него. Вначале он ждал, что она откроется ему, что именно ее тревожит, но Айка говорила о пустяках.

— Есть хочу, папочка! — неожиданно заявила она, когда узнала от него, что времени у них много, — самолет будет только в пять.

Едва они заняли столик, ресторан закрыли на перерыв, не стали никого впускать. Он радовался, наблюдая, как Айка расправилась с харчо, потом с бифштексом — у нее превосходный аппетит. Сам он есть не хотел, попросил бокал вина и заливную рыбу.

Он был совершенно счастлив и только немножечко огорчался тем, что у дочери появилась своя, тайная от него радость. Он уловил это еще там, в школьном дворе, когда видел ее, сбегающей с крыльца.

Айкины глаза косили больше обычного, она вздрагивала всякий раз, когда кто-нибудь проходил позади него. Ее состояние, беспричинная радость тревожила его. Он, конечно, догадывался о причине: Айка влюблена. Понять было не так уж трудно. Но радоваться вместе с него не мог — ему делалось страшно за нее. Он боялся оставлять ее одну.

— Твой рейс, объявили посадку! — воскликнула она. Сам он пропустил объявление мимо ушей.

Странно, что самолет не задержали. Пока они шли к выходу, Айка мешала ему шагать, висла на нем и ласкалась, как кошка, смеялась и плакала. В ней было столько неудержимой порывистости, что ему опять стало боязно за нее.

— Непременно напиши мне. Пиши обо всем, как можно чаще, — настаивал он. — Понадобится помощь, поддержка, дай телеграмму — прилечу немедленно. Помни: я могу помочь и там, где ты не ожидаешь. Только ничего не скрывай от меня.

Чуткая Айка видела, что он страдает, мучается из-за нее, еще больше ласкалась и заверяла:

— Обязательно буду писать. Надоем письмами.

Он знал, что этого не будет — хорошо если напишет одно-два письма в месяц, но все равно порадовался ее обещанию.

Писала она даже реже, чем он думал, — два письма за полгода и поздравительная телеграмма в день его рождения. Но главное, тон писем стал не доверительный — так пишут не друзьям, а по обязанности: одна-две незначительные подробности о себе, добрые пожелания и дежурные вопросы о его здоровье. После ее прежних писем, восторженных, нетерпеливых: «Папка, немедленно ответь, как ты считаешь, права я или нет?» — эти были слишком холодными.

Но вряд ли это было потому, что изменилось Айкино отношение к нему, — просто у нее появились собственные радости и боли, которыми она не хотела ни с кем делиться.

Он решительно ничего не припомнил такого, что бы могло изменить ее отношение к нему. И все-таки что-то произошло. Иначе откуда взялась эта горечь, почти ненависть: «Оба они лгут!»?

Он поймал себя на том, что изо всей мочи яростно скребет правое запястье. Зуд был мучительный, невыносимый. Похоже — лечение пошло насмарку.

«Ну и шут с ним, — с какою-то мстительной злостью подумал он. — Зачем мне здоровье?!»

Интересно, почему он копается только в событиях последнего года. Разве Айка не способна осмыслить все прошедшее? Нужен был всего лишь толчок, который заставил бы ее задуматься.

В зимовье стало прохладно. Он тихонько поднялся, пошел затворить дверь. Брезжил рассвет. На другом берегу ручья закутанные в туман и сумрак сиротливо жались друг к другу молоденькие лиственницы. На этой стороне, под соснами, тоже тихо. Палатки, натянутые между стволами, провисли и осели — впопыхах их растянули небрежно. Ближняя из палаток непривычного цвета: не табачного и не защитного, а оранжевая.

Он прошел немного по тропе в низ распадка. В обрывистом борту ручья недавно вымытые из почвы сгустками и желваками выпирали корни старого дерева. Пока они еще удерживали лесину, она слегка только накренилась, но все равно была обречена: хороший ливень — и дерево рухнет, давя и круша молоденькие деревца, окружившие его. Похоже, корни лиственницы знали о скором конце и напрягались из последних сил.

Утром все пробудилось от безобразного шума, поднятого туристами. Сразу невозможно было разобрать, поют они или подрались между собою и кричат.

Первым поднялся Каберов. Распахнул дверь. Он был в трусах и майке. Спиною заслонил дверной проем. Даже по его затылку видно было, до чего ему мерзко смотреть и слушать то, что творилось на улице.

— Полюбуйтесь на них!

Заспанный Путинцев выглянул из-за спины Каберова. На