Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Эй, девчонки! — крикнули из другой палатки — она стояла дальше от костра, как раз на том месте, где Каберов по утрам занимался зарядкой. — Завтра дрыхнем от пуза. Сунетесь будить — швыряем кедами.

— Есть дрыхнуть, капитан, — отозвалась Айка.

Путинцев опять едва удержался, чтобы не позвать ее. Ему было почти сладостно истязать себя, откладывая встречу на утро. Одной папиросой он не накурился. Вернулся в зимовье, на цыпочках прокрался к своему месту, нашарил в изголовье пачку. В избе стояла кромешная тьма и только по затаенному дыханию Нукерова он понял, что тот все еще не уснул, лежит в прежней позе, ждет, когда уймется боль.

В девичьей палатке негромко разговаривали. Когда он возвратился к костру, расслышал слова, сказанные через зевоту:

— Это тебе-то не повезло с родителями? А сама хвасталась: «Два отца и мать».

— Не повезло, — упрямо произнесла Айка. — Про маму ничего не скажу, мамочка как мамочка, — что отчим скажет, то она и повторяет. Иногда переврет, так не нарочно — сама не все понимает. Да и кто его поймет. Моего отчима пять минут послушаешь — скулы судорогой сведет от тоски. Он все как есть знает, всему может научить и вразумить. Тошно! Не только в тайгу, на Северный полюс убежала бы от него.

— Беги. Папа вышлет денег на билет. Говоришь: он тебе ни в чем не откажет.

— Деньги — муть.

— А ты попробуй без них.

Путинцев внезапно ощутил тяжесть своего тела, сидеть на корточках было неудобно, но он боялся пошевелиться. В костре светился последний уголек, но и он постепенно гаснул под слоем малинового пепла.

— …Они с отчимом одного поля ягодка, — доносились до него беспощадные Айкины слова. Ему казалось, что говорит вовсе не она — кто-то другой, ее голосом. — Оба они лгуны. Но отчим хоть верит в собственную ложь… Сколько они мне жизни отравили! Ненавижу. А деньги верну, раз уж это мой долг.

— Вернула. Прыткая какая. Будешь еще пять лет сидеть на шее у того или у другого, пока институт не кончишь.

— Не буду сидеть пять лет. Пропадай пропадом все институты. Работать пойду, на стройку.

— Иди работай, глупая. Только замолчи, не мешай спать. Больше не слушаю — уши заткнула.

Теперь пробудились Ступов с Каберовым, курили и разговаривали. При папиросных затяжках видно было бревенчатую стену и развешанную на гвоздях одежду. Нукеров все еще лежал поверх спальника. Дышал ровно, и нельзя было понять, спит он или еще мучается от боли.

— Туристов нам только и не хватало, — говорил Каберов, когда Путинцев вошел.

— Расплодилось шпаны. Делать им нечего, — вторил Ступов.

— Прежде этого не было. Люди полезным делом занимались, а не бродяжничали. Да хоть бы ездили по таким местам, где пользу можно получить. Дочь вон все Кижами бредила: «В Кижи хочу! В Кижи». А кому они нужны, деревянные церкви? Не понимаю я этого — зачем их еще поощряют, туристов.

— Чтобы поменьше безобразничали, — спортом и туризмом отвлекают. Молодежь избалованная пошла.

— Распустили их. Пятнадцать лет назад этого не было. Тогда не развлечений искали…

Ступов заворочался на своем месте, зашарил руками, слышно стало, как он встряхивал спичечный коробок, проверяя, есть ли в нем спички. Вспыхнул огонек. Непогашенную спичку он кинул на земляной пол.

— У нас в колхозе самый острый вопрос — кадры. Сколько было семей сначала, на них и держимся. Попервости, когда молодежь хлынула, обрадовались. А их единицы осели. Да и те бегут. А чего не хватает? Теперь и заработать можно стало, и жильем обеспечиваем. Клуб какой сгрохали… А он пустует, город переманил.

— Город? — повторил Каберов. — Как бы не так, у нас тоже проходной двор, не производство.

Путинцев не уловил момента, когда Каберов и Ступов замолчали — говорили, говорили и вдруг захрапели. Чернота за стенками зимовья и даль, которая отделяла их от остального мира, давили Путинцева. Как будто на самом деле можно было ощутить гнет пространства. У него было такое впечатление, что изба, где они собрались, опущена на дно чертовой прорвы, до краев наполненной ночным простором. Изредка оттуда приносит запахи, в них невозможно различить что-нибудь отдельно — пахнет тайгою вообще. И эти запахи да еще прохлада, идущая в растворенную дверь, напомнили ему, что за бревенчатыми стенами не пустота, а затаился и притих весь мир.

Потом встал Нукеров, вышел из зимовья. И хотя Путинцев не видел его, слышал только шаги, он догадался, что ноги у геолога перестали ныть. В последние годы, с тех пор, когда Путинцев стал бывать в санаториях, он подметил за собою новую черту: у него развилось чутье угадывать чужую боль. Нукеров вскоре вернулся, расправил спальный мешок и затих.

И как будто только этого он и ждал — геолог со своей болью мешал ему думать, — Путинцев по порядку стал вспоминать весь случайно подслушанный разговор Айки с подружкой.

Чего он совсем не ожидал, это услышать в Айкином голосе хорошо знакомые ему Людмилины интонации, когда та готова была сорваться на истерический крик. Значит, Айке тоже хотелось кричать. Почему? За что она назвала его лгуном. Когда, где он солгал ей? Дети в ее возрасте строгие и непримиримые судьи. Может быть, она неверно поняла его: спрашивала о чем-нибудь важном для нее и он отшутился, а она приняла его слова всерьез. Нужно вспомнить все как есть по порядку, все их последние встречи.

В Хосте он поселился дикарем, занял одну из трех коек в застекленной веранде, увитой виноградом. Двое других квартирантов были такими же бедолагами, как и он, приехали на серные ванны без путевок. Оба, по обыкновению большинства курортников, скоро завели легкие интрижки, сколотили компанию, развлекались как умели: днем на пляже играли в подкидного или в акулину, вечером шли в кино, на танцы, изредка в ресторан. Путинцев держался особняком. Женщины, с которыми водились его соседи, проявляли к нему бескорыстное участие, подбивали на знакомство со своими незанятыми подружками, с которыми сами познакомились здесь