Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

же на курорте. В прежние годы Путинцев никогда не избегал случайных знакомств, а тут вдруг сделался разборчив — ему стала претить эта чуть ли не принужденная, от скуки, скоротечная интрижка с женщиной, которую он позабудет, едва распрощается, как и она его. Другое дело, если бы он увлекся всерьез. Но этого не случилось.

Женщины, в отместку, прозвали его затворником и оставили в покое. Отчасти причиной его монашеского поведения была Айка: он ждал скорой встречи с нею и не скучал. В конце июля она приедет в Артек. Он нарочно подгадал свой отпуск и лечение так, чтобы осталось несколько свободных дней. У него было забронировано место на теплоход.

В Симферополь Айка прилетела иркутским рейсом. Она первая разглядела его с высоты самолетного трапа. С визгливым, радостным воплем:

— Папка! — кинулась к нему, проталкиваясь сквозь толпу пассажиров.

От волнения он не мог говорить. Но этого и не требовалось: Айка восторгалась и восклицала за десятерых. В Артек приехали на такси. Он повидался с воспитателями, вожатыми лагеря. Айке разрешили один день провести с ним. Она заявила, что давно хочет посмотреть Херсонес. Они пробыли там полдня: бродили среди старых крепостных стен, смотрели остатки мраморных колонн, базилику, греческие дворики, каменные ямы для засолки хамсы… Потом купались в море.

Возвратились за полтора часа до отхода «кометы». Оба вспомнили, что с утра не ели. На их счастье нашелся свободный столик в ресторане, и не в душном зале, а на веранде. Они сидели у самой стенки, свитой из виноградных лоз. В просветы между листьями видны были люди, которые шли по аллее, не замечая их, — хотя можно было рукой дотянуться. Заказали по рыбной солянке и по шашлыку. Себе он попросил бокал сухого вина. Айка упросила его дать ей попробовать один глоточек. Видно было по ее лицу: ей в самом деле любопытно узнать, что же это такое. Он разрешил. Она пригубила чуть-чуть и сморщилась.

— Гадость.

Он невольно рассмеялся, так искренне у нее получилось. А вино было чудесное, грузинское, одно из его любимых вин.

— Про это вино есть какая-то старая песня, — сказала Айка.

И он подумал: «Вот, для нее песня уже старая, а давно ли ее исполняли по радио чуть ли не ежедневно: «Пейте больше цинандали…» Еще и сейчас изредка передают в записи. А для нее песня старая». Ему стало немного грустно. Но даже и грусть его в тот день была светлой и радостной. Пусть состарилась одна из песен его молодости — он-то еще не старый. Правда, у него почти взрослая дочь. Нужно внимательно приглядеться, чтобы увидать ее детское лицо. Он нет-нет да и замечал, как на нее взглядывают мужчины.

— Я уже Николая Петровича переросла, — похвалилась как-то она.

Он тогда подумал еще, что она скоро догонит и его. И еще подумал, что он не ошибался, когда представлял Айкиного отчима невысоким, солидным и плотным, с короткою шеей и брюшком, не сказать, чтобы безобразно толстого, ожиревшего, но и не худощавого, каким был сам.

Сейчас Путинцев необыкновенно отчетливо представил себе тот день: веранду, занавешенную зеленью, и прохладный воздух в тени, пахнувший морским прибоем и шашлыком. Шашлык лежал на длинной тарелке, снятый с шампура, на каждом куске мяса видны обжаренные проколы. Он поливал его соусом из маленькой соусницы в форме уточки. Цвет соуса в тени напоминал спекшуюся кровь. Сквозь листву прорывались редкие солнечные пятна. Густые виноградные плети позади Айкиного стула образовывали причудливую сетку, сквозь них он видел дальний конец аллеи и скамейку, испятнанную солнечными бликами, и двоих, мужчину с женщиной, сидящих там. Еще вспомнил официантку. У нее было вызывающе красивое лицо, немного надменное от уверенности в своей неотразимости. Он вспомнил и то, как Айка взглянула на нее, когда официантка записывала заказ. Но Айку заинтересовала совсем не официантка, а то, что он засмотрелся на нее. И, как только он уловил это, он перестал обращать внимание на официантку. Он находился тогда, не только в этот день, а более месяца, в странном, возбужденном и вместе с тем умиротворенном состоянии, на все — даже на собственные чувства — способен был смотреть со стороны.

Потом он и в самом деле забыл про официантку. Во всяком случае, не мог ее сейчас вспомнить, когда она вторично подходила к их столику и когда он расплачивался с нею. Помнил одну Айку.

У них, у него и у Айки, было отличное настроение, оба сознавали это и были счастливы, что провели вместе весь день и еще несколько часов пробудут вдвоем: вначале на «комете» приедут в Ялту, оттуда на катере прокатятся в Алушту, а потом на такси возвратятся в Артек. Весь маршрут был заранее продуман и спланирован. И сознавали, что таких дней впереди еще не один, и вся их дружба тоже еще впереди. Скорее это были не мысли, а ощущения, смутные, но приятные.

— Папка, вот ты большой и умный, — она подняла на него доверчивые влюбленные глаза. Он отметил, что у нее появилась слабая косинка и догадался: это вовсе не дефект, а безотчетная форма кокетства. Манеру Айка переняла у кого-нибудь из взрослых или подруг, в ее возрасте это обычная вещь. Айка ухитрялась смотреть ему в лицо и одновременно замечать, кто проходит по аллее мимо веранды. Он улыбнулся своему открытию нового в ней, и Айка тоже улыбнулась ему. — Папка, ответь на один малюсенький вопрос: что такое счастье?

— О-о! Как говорят студенты, спроси что-нибудь полегче. На этом малюсеньком вопросе срезались многие философы — большие умы, не мне чета.

— Николай Петрович — его приглашали выступать у нас в школе на вечере — сказал: «Счастье в труде, в том, чтобы найти себя, свое место и всего отдать полезному делу». Точно не запомнила, но примерно так. Только это я знаю и без него. Мне интересно, как ты скажешь.

— Счастье… — начал он, любуясь ее горячностью. — Ох, если бы на этот вопрос было так просто ответить, как он думает…

Айка поняла, кого он имел в виду.

— Он искренне считает, верит всему, что говорит. Но… Как-то очень скучно. А вообще-то он хороший, — сказала Айка, и Путинцеву понравилось, что