Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Знаешь, я на нем нервы укрепляю: стараюсь не выходить из себя, разговаривать по-хорошему.

— И помогает?

— Не очень, — призналась она с улыбкой. Эта улыбка — одними губами при глазах, заслоненных черными стеклами очков, показалась ему ущербной. — Честно говоря, после стычек с ним у меня появляются мужские наклонности: хочется выругаться, ударить. Просто руки чешутся.

— Считаешь это мужскими наклонностями?

— Во всяком случае, не женскими. — Она засучила рукава.

— Лиза, дай рыбу — пойду на реку чистить.

— Я бы сама сходила, — не очень настаивая, сказала таборщица и подала Доре низку рыбы и кухонный нож прямо над костром.

Хотя пламя было не сильное — большие чурки прогорели, — но все же на таком расстоянии должно обжигать. Дора как будто ничего не заметила, приняла рыбу и нож из рук таборщицы.

— Помоги тазик нести — рук не хватает, — пригласила она Виктора с собой.

По узкой тропке сквозь тальник шли гуськом, он вслед за нею.

— Ты Никитина знаешь? — говорила она. — Он дал мне универсальный совет: «Не будет слушаться — крой матом. Мат — великая сила!»

Виктор рассмеялся. Дора очень верно передразнила интонации начальника партии.

— Я по своей неопытности и по врожденной бабьей глупости заявила: «Докажу, что можно обойтись без ругани и без крика». Наивное и поспешное заявление.

Навстречу шел Карпунин. Полные ведра держал одно перед собою, другое позади — иначе было не пройти по тропе. Виктор и Дора посторонились, пропуская его. Анатолий невзначай зацепил дужкой ведра за ветку, немного воды плеснул себе на ноги и мельком покосил глазами на Дорину грудь.

Возле берега распластался валун, наполовину зарытый в песок и затопленный водой. На нем засохли кляксы зубной пасты и мыльные следы: по утрам здесь умывались. Рыбу, нанизанную на тальниковый прут, Дора окунула в воду. Ленок вяло заколыхал плавниками и задышал жабрами.

— Он живой! — воскликнула она. — Я не могу его чистить.

Виктор взял у нее нож, снял ленка с кукана и плюхнул на валун.

Солнце клонилось уже к закату, жара заметно спала. Но водная рябь все еще слепила глаза. Дора села на выступ камня и так же, как давеча, обняла колени руками.

— У тебя ловко получается, — похвалила она.

Он не заметил, когда она сняла очки. Мельком взглянув на нее, вдруг не узнал ее. Пока она была в очках, он замечал только ее бедра и фигуру, — а лица у нее словно не было. Ступов не прав: глаза у нее вовсе не черные. Не то зеленые, не то голубые. Неизвестно почему, это открытие обрадовало его.

Виктора так и подмывало задать ей вопрос: «Правда ли, что у тебя роман со Шкарупою?» Так просто и легко он мог бы спросить у кого-нибудь из девчат, с кем вместе учился.

— Дай нож, — попросила она. — Харирусов я очищу. За них не страшно браться — уснули. А то живого резать.

На тропу он вышел засветло. Солнце, правда, уже село, но потемки еще не наступили. Тропа уходила в сумрак тайги, терялась в ней. Можно было разглядеть только ближние стволы, а те, что дальше, слились в общую массу.

Здесь было сыро, мерзлотные воды текли по тропе, словно это было русло. Свежих лошадиных следов на грязи не заметно: стало быть, Гриша еще не возвратился.

Он давно перестал ощущать кончики пальцев. Потом онемела стопа и засвербило в икрах. Болела одна правая нога, левая просто отяжелела.

Он сошел с тропы и сел на глыбу. Она еще не остыла от дневного жара — хранила тепло. Сидеть удобно: под спину попадал окатый выступ камня, будто нарочно приспособленный для этого. Если бы и ночью было так же тепло, как сейчас, он тут бы и переночевал, а не тащился в зимовье. Но через час-полтора от реки потянет сыростью и холодом. Темнота вокруг медленно густела.

В лагере отряда он пробыл часа два, поужинал, познакомился с парнями. В первый раз он был гостем у геологов, а не хозяином. Его все угощали и развлекали: ясно было, что для него вспоминали забавные случаи и сами смеялись. Он тоже смеялся, но чувствовал себя неловко: ему казалось, что все догадываются, зачем он притащился.

«Огнеопасный остров», — подумал Виктор. Но тут же пришло на ум: «Не столько огнеопасный, сколько затопляемый. Нужно было все-таки предупредить ее о ненастье. Не обязательно же было ссылаться на боли в ногах».

«Ну что ж, так даже лучше, — решил он минуту спустя, — будет повод прийти к ним завтра».

Снова сидел на камне и смотрел, как медленно гаснет палевая полоска над ближнею сопкой, — нельзя уже разглядеть сосен, которые выстроились на вершине. В долине и вовсе смерклось. Тропа узкой лентой светилась вдоль склона. Еще немного, и ее не станет видно.

…На этот раз он не протащил ногу и двадцати шагов. Долго сидел, дожидаясь, когда полегчает. Но, едва поднялся на ноги, нестерпимая боль пронзила ступню и большой палец, принудила искать валежину или сухую глыбу, чтобы присесть. Тьма загустела, в вышине появились тусклые звезды.

Он подумал, что в лагере, наверное, улеглись спать Дора тоже забралась в спальник, наполнила его теплом своего тела. Сейчас он представлял ее той, которая была в очках и в кофте.

«Интересно: они живут с таборщицей в одной палатке или порознь? Похоже — порознь». В лагере на пятерых стояли две одноместных палатки и одна большая. Зачем бы им тесниться вдвоем? К тому же не ладят они между собою. А возможно, таборщица живет с кем-либо из рабочих. Обычная история. И почему только таборщица? Не ныряет ли сейчас кто-нибудь из троих в Дорину палатку, в нагретый ее шоколадным телом спальный мешок? Впрочем, двое маршрутных рабочих совсем еще желторотые салаги. Канавщики у себя на участке. Остается Карпунин.

«А как же Шкарупа? — вспомнил он. — Ведь и тот где-то тут близко, — может быть, в их партии на