Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

он пробудет в ванне пять часов. Этих пяти часов ему должно хватить на год. Чаще чем через год врачи не советуют ездить на курорт. «Сердечко у вас пошаливает. Большие нагрузки вредны». Он настолько привык к своей болезни, что совсем перестал верить в полное выздоровление. Сейчас экзема не мучила его. Это случалось каждый раз на любом курорте: от одного лишь предчувствия скорого облегчения ему становилось лучше. И потом месяца два-три, иногда полгода, болезнь не напоминала о себе. Затем все повторялось: поликлиника, уколы, втирания…

Может быть, на этот раз ему повезет и он обойдется без помощи медицины дольше обычного. Лучшего курорта, чем здесь, не придумать — тишина и свежий воздух круглые сутки. Нужно больше ходить по лесу и дышать.

Его опасения, что, живя рядом с Каберовым, ему не миновать постоянных мелких стычек, не оправдались. Тот, похоже, и не замечал Путинцева — весь был поглощен лечением: ванны принимал по два раза на дню, утром после легкого завтрака и перед сном, а все остальное время либо спал, либо дышал хвойным воздухом. Он так и говорил:

— Пойду, воздухом подышу.

И точно: садился в тени, расправлял плечи и дышал, сосредоточенно и старательно, будто это и в самом деле была лечебная процедура.

Послышались чьи-то шаги. Путинцев взглянул на часы: ему оставалось лежать в воде около двух минут.

— Легкого парку! — издали крикнул ему Ступов.

Он пришел к источнику с эмалированной кружкой.

— Лечиться, так лечиться, — и снаружи и внутрь, — заявил он, наполняя кружку из желоба.

— Мы не знаем: можно ли пить эту воду, — предупредил его Путинцев.

— А что ванны можно принимать — знаем? Станет моей печени хуже — брошу пить.

Пил он небольшими глотками и поверх кружки разглядывал Путинцева, лежащего в ванне. Тому было не по себе от этого скучающе внимательного взгляда.

«Мог бы прийти, когда здесь никого нет», — подумал он и поднялся на ноги. Вода шумно стекала с него. Он убрал затвор — струя из желоба хлынула в сруб. Выпустить воду из ванны совсем нельзя, но сруб и так хорошо промывался потоком.

— Осторожнее, не переломайте ноги, — участливо воскликнул Ступов, — пригодятся еще — за девочками бегать. Видел, как вчера по камням прыгали — почище козла. Ну-ну, не обижайтесь, я ведь не осуждаю — сам бы летел сломя голову. Грешен. А женщина стоит того…

Он еще вчера надоел Путинцеву своими подковырками. Не то, чтобы его шуточки задевали Путинцева, — тошно было слушать одно и то же. А в навязчивости, с какою Ступов вспоминал о женщине, было что-то нездоровое. Когда вечером, ложась в постель, он со смехом восклицал: «Ух, и женщина!» — Путинцева просто коробило. Но он не подавал виду, ждал, когда тому самому надоест зубоскалить.

Пока он вытирал тело и одевался, Ступов беспрерывно подковыривал его и сам заливался восторженным смехом.

Путинцев наконец оделся. Ему еще долго было слышно, как Ступов насвистывал и разговаривал сам с собою, приготовляясь лечь в ванну.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Виктору снова померещился металлический звон. Вот уже два дня не дает он ему покоя. Перед тем как уйти от них, женщина проговорилась:

— Может быть, на днях еще раз завернем к вам в гости: маршрут рядом будет.

И вот теперь он все время прислушивается, не зазвенит ли молоток. Подобной сентиментальности он не ожидал от себя. Скорее бы уж Ступов должен был страдать Когда она ушла, агроном мечтательно причмокнул и заявил:

— Ваннщицею бы нам эту черноглазую устроить. Белый халатик на ней чтобы просвечивал.

Но Ступов почти все время дрыхнет — храп стоит в зимовье, а Виктор лежит и напрягает слух. А он даже и не заметил, какие у нее глаза, волосы, фигура… И переодеваться ей в халат, по его мнению, незачем; по стланику и ернику только в брюках и ходить. Не будь она геологом, он скорее бы взглянул на нее как на женщину. Молоток, рюкзак, полевая сумка и накомарник запечатлелись ему куда больше, чем ее фигура и лицо. Встретилась бы она ему хоть завтра, но в другом месте и одетая иначе, он, пожалуй, и не узнал бы.

Быт в зимовье, похоже, наладился. В таком вот тихом русле и протекут незаметно оставшиеся недели: двое будут отсыпаться — нужно только привыкнуть к их храпу, Путинцев будет шататься по окрестным сопкам, выискивая кривые, уродливые корни, напоминающие ему животных и людей. Как говорится: «Чем бы дитя ни тешилось…».

Беспокоило одно: почему задержался Гриша. По расчетам, он должен был возвратиться вчера вечером. Не стряслось ли чего. Будь ноги здоровыми, Виктор не утерпел — пошел бы встречать. Только, если бы у него не болели ноги, зачем бы он очутился здесь? И эти двое не храпели бы сейчас в зимовье — кто бы им сказал про источник? Стояла бы здесь глухая, нежилая тишина. Одни пауты влетали бы в оконный паз.

Начало клонить ко сну. От духоты и тишины создавалось впечатление, будто в ушах ватные тампоны. Он крепился, не давал себе задремать. Не было отдыха, и дневной сон не отдых — только разморишься.

Виктор приподнялся на локте и выглянул в оконце. Торная тропинка терялась в чаще. Густой брусничник покрывал гнилые валежины и валуны. Нигде ничто не шелохнется. Лишь в отдалении на частом осиннике беззвучно трепещется листва и по ней наплывами струится солнечный свет. На земле и на брусничнике — густые теневые слитки, разделенные нестерпимо яркими солнечными полосами и пятнами.

Если бы не тропа, ничто не напоминало бы о человеке. Да и ее в распадке проложили дикие олени и сохатые — потом уже по ней пришли люди. Бывало, в маршруте выйдешь на торный звериный след, сразу вдвое легче шагается — почти отдыхаешь. И так не хочется сворачивать с тропы, но приходится — маршрут есть маршрут.

Он сел, вытянул ноги на спальном мешке. После яркого света в глазах плавали и дробились многоцветные пятна, собирались в прямоугольники