Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Забредать далеко в тайгу Путинцеву не требовалось: все, что он хотел увидеть, можно найти рядом с зимовьем. Да он не смог бы уйти далеко в своих босоножках. От резиновых сапог, которые предлагал Нукеров, он отказался: ходить в них тяжело и сильно преют ноги.

Начал взбираться по взлобку. На южном склоне было чисто, росли одни сосны, лишь кое-где в тени останцев да на дне сухих сейчас водомоин лепились осинки и ольха. Под ногами шуршал гравий, кожаные подошвы скользили по крутизне. Он не одолел еще и трети склона, как взмок. Мошка облепила лицо, лезла в глаза, виски и шея горели от укусов. Недвижимые облака, точно охапки ваты, сулили не прохладу, а душную истому и зной до самого заката.

На середине горы, среди леса возвышалась каменная баба, составленная из плоских и слоистых плит — будто кто нарочно сложил их здесь. Мох и трава росли в трещинах. Валунник у подножья бабы побурел, сплошь оброс сухим лишайником. Разделенные сквозными трещинами каменные блоки возвышались меж соснами с молчаливой выразительностью, точно живые. Вверху на них поселились молоденькие деревца, с теневой стороны камни облепила густая щетина багульника. Несколько поваленных стволов лежали на глыбовой осыпи, беспорядочно раскинув в стороны засохшие плети корней.

Путинцев долго сидел в тени. Он отдышался, пот на нем высох, мошка и пауты меньше досаждали ему. Он не отводил взгляда от обомшелых гнейсовых плит, почему-то они напоминали ему о вечности мира — волновали и успокаивали одновременно.

«Камни — это само время, — подумалось ему, — тысячелетия, спрессованные в сантиметры. Интересно, что сказал бы про это Нукеров, — он же геолог? Посмеялся бы надо мной».

Вырванные из каменистой почвы засохшие корни деревьев также не казались ему умершими. Их вид привлекал его даже больше, чем останки каменного надолба.

Его давно занимала одна мысль. Может быть, он близок к открытию чего-то необычайно интересного и важного — важного для себя: он вовсе не собирался поразить своим открытием мир. Ему хотелось для себя постигнуть, отчего так много выразительности в этих молчаливых изгибах омертвелой древесины. Или же все это видит один только он? Может быть, у него просто больное воображение?

Он мог часами рассматривать какой-нибудь вывороченный пень, и интерес у него не пропадал, ему не была скучно. Перед ним всего лишь дерево, рухнувшее от ветра. Откуда взялась выразительность у природы? Зачем она ей? Что и кому она хочет сказать? В нем ли самом скрыто это чувство или же оно действительно есть в извивах корней, а он только лучше других умеет разглядеть? Может быть, человек всегда подспудно ощущал родство со всею природой, а потом уже, когда у него появилось сознание, заново открыл в себе эту способность и нашел средства переносить свои чувства на полотно или на бумагу с помощью линий и красок?

Мысль, которую он никак не мог ухватить, давно мучила Путинцева. Каждому человеку свойственно желание видеть мир упорядоченным, лишенным бессмысленного хаоса. К этому же стремится все человечество: науки и философские системы позволяют находить связи между разрозненными явлениями. Отдельного человека могут удовлетворить примитивные представления, лишь бы они помогали ему считать окружающий мир подчиненным строгим закономерностям. У каждого свое житейское представление обо всем, и безразлично, что он скажет, сталкиваясь с непонятным: «Так создал бог» или «Такова диалектика развития». Спроси у него, что есть бог или та же диалектика, он и сам толком не знает. Ему просто необходимо верить, что есть сила, удерживающая порядок.

Здесь, на верху гнейсового останца, Путинцеву заметнее было, какие чудовищные усилия затрачены природой, чтобы отвоевать место у каменной тверди планеты. Выдранные из земли корни обхлестало ветром и ливнями, высушило зноем. Их рваные петли и скрюченные ростки еще недавно цеплялись за скудную почву. Может быть, все живое стихийно сознает цену недолгого утоления страстей. Поэтому и выразительность природы понятна человеку и впечатляет его — он и сам сотворен той же природой, маленький комочек общей ее плоти. Ее боль — его боль. Нужно ли удивляться, если линии и сочетания красок, какие известны природе, волнуют его, когда бывают перенесены на полотно. Для всего живого общи не только законы генетики, но и формы выразительности.

Рассуждения эти давно мучили его. Пробовал даже записать свои мысли. Ничего толкового не вышло: слишком много было неясного самому. Больше он не рисковал браться за перо, ждал, когда мысли оформятся сами собой, без усилий с его стороны. И называл это не ленью, а очень уважительно: поиском озарения. Но озарение почему-то не приходило.

Путинцев наконец оторвал взгляд от поваленного дерева. Топорик, пристегнутый на поясе, не снял. Пусть лесные скульптуры останутся такими, как есть. У него еще будет время выбрать то, что нужно. Вначале все осмотреть, ко всему приглядеться.

Внезапно — именно внезапно: его как будто кольнуло в грудь, едва он взглянул на нее — Путинцев увидел молоденькую сосенку, выросшую на краю отвеса. Тонкий ствол еще не зачерствел под грубыми наростами коры — весь светился и сиял смолистой желтизной. Корни распластались поверх камней, тугими жгутами оплели их, проникли в трещины. Самое начало ствола уродливо искривилось, огибая угол глыбы. Но дальше сосенка выпрямилась и как ни в чем не бывало выструнилась кверху. Как будто и не было на ее комле уродливого горба.

Точно так у иных бывает искалечено детство…

«Совсем как у Айки», — подумал он.

Девичья фамилия бывшей жены Путинцева почти историческая — Сусаннина. Всего одна лишняя буква «н» не позволяла ей ощутить полноту счастья. Со своей знаменитой фамилией она не рассталась и при замужестве. Под этой фамилией записали дочь — настояла жена. Велико было ее пристрастие и к редким именам. В пору, когда родиться дочери, Людмила ненадолго увлеклась оперой.

— Назовем Людмилой, как тебя, это тоже из оперы, — увещал ее Путинцев.

Но сбить ее было невозможно.

— Фи! Какая же это опера? Аида — это опера. Переупрямить супругу он не смог — в метрике записали Аида. Попросту девочку звали Айкой.

Потом он надолго