Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

«Гранит, гранит! Я — рубин, я — рубин», — отчетливо раздалось из приемника.

Виктор сам не ожидал, что так разволнуется — сердце застучало внезапно сильно. Даже позывные не изменились. Похоже, и голос знакомый — Анатолия Карпунина. Три года назад Карпунин работал в отряде Нукерова коллектором и радистом. Радист он был липовый, как и большинство других радистов в отрядах, связь держал только открытым текстом, а если переходил на морзянку, безбожно врал и не успевал принимать то, что передавали ему.

На волну базовской рации Виктор не успел настроиться, вновь услышал Карпунина:

«Для вас ничего больше не имею. Связь кончаю».

Видимо, отряд, в котором теперь работает Карпунин, стоит где-то рядом: так отчетливо можно услышать только на близком расстоянии.

Виктор ясно представил себе, что сейчас происходит там, в лагере геологического отряда. Анатолий немного еще послушает, о чем разговаривают с базой другие отряды, потом настроится на волну «Маяка». Если передают классическую музыку, не станет выключать рацию — он меломан. Из спального мешка не вылезет, пока таборщица не загремит противнем, сзывая на завтрак. Карпунин выглянет из палатки, поведет носом.

«Опять вермишель с тушенкой».

«А чего я вам приготовлю? — обиженно накинется на него таборщица. — Чем дрыхнуть, пораньше встал бы, рыбки наловил».

«Завтра будет рыба», — пообещал Карпунин.

«Знаю я твои завтра».

Уж что верно, то верно: ни завтра, ни послезавтра Карпунин не поднимется рано. За все время, сколько работали вместе, Виктор не помнил случая, когда бы Анатолий принес хоть одного хариуса.

От костра нанесло знакомым запахом — тем самым, от которого в отряде воротил нос Карпунин. Честно говоря, вермишель и тушенка за лето приедались не одному коллектору — Виктор и сейчас еще не позабыл отвращение к этому запаху.

Гриша поел, напился чаю, Виктор помог ему оседлать коней. Недолго вразнобой слышался удаляющийся цокот копыт, изредка ржала Пашка. Потом и вовсе все стихло.

Налегке Гриша к вечеру доберется до балагана, где остался груз, в основном продукты. Два дня уйдет на обратную дорогу.

Воздух прогрелся, над камнями начало парить. Мошкариный рой столбом кружился над местом, где недавно топтались лошади.

— Завтракать! — крикнул Виктор.

Каберов в синем трико и красной майке вышел на зарядку. Он занимался каждое утро, упражнения выполнял старательно, неторопливо, вид при этом у него был важный и неприступный. Всякие шутки над собою он пресек в первое же утро, еще на полустанке. Впрочем, никто, кроме Ступова, и не пытался шутить. Место для зарядки он облюбовал в тени сосенок. Рядом с их тонкими вытянутыми стволами Каберов выглядел особенно грузным. Слышно было, как хрустели его суставы. Мошка и пауты донимали его, он беспощадно хлестал себя по голым плечам и шее.

После завтрака все направились осматривать «ванный корпус».

Горячая вода вытекала из расщелины под скалою, она била сильной пульсирующей струей. Зловонные пары клубились над источником. Здесь летали большие желтые комары. Они мгновенно облепили лицо и шею, будто специально подстерегали людей. Из выбоины в камнях вода растекалась несколькими ручейками. У подножья скалы образовалась трясина. Все подступы к ней были стоптаны сохатыми и оленями. Следы совсем свежие. Должно быть, имелось еще несколько выходов воды прямо в болоте — жирная черная грязь клокотала и пухла, то в одном, то в другом месте вскипали маслянистые пузыри и лопались, прибавляя вони. Правда, к запаху быстро придышались, и он уже не замечался. Да им всем и сама эта вонь казалась сладостной — сулила исцеление.

Игнат с Николою потрудились и здесь: настелили в болоте осинок, воздвигли невысокие прясла в две жердины, чтобы на них можно было сидеть, опустив ноги в нагретую солнцем лечебную грязь, насыщенную солями. Часть основного потока отвели по долбленой колодине. Сейчас устье ее было заперто дощатым вешняком. Виктор открыл его — желтовато-мутная вода хлынула в желоб, увлекая с собою мелкие песчинки. Она направлялась в бревенчатый сруб, на полметра врытый в землю. Вскоре он наполнился до краев. Из него вода самотеком уходила по отводной канавке и терялась в болоте. Сруб и служил ванной. На случай дождя над ним возведен навес из лиственничного корья. За год он сильно пострадал, нуждался в починке.

— Кто смелый — устраивайтесь, — предложил Виктор.

Все немного покуражились, уступая очередь друг другу.

— Итак: лечение начато, — объявил Ступов, поспешно сбрасывая с себя одежду. Потом с шумом рухнул в самодельную ванну — половина воды выплеснулась через верх. Он быстро окунул в воду и лицо. — Это чтобы комары не кусали, — пояснил он, — они на потное тело липнут.

Тишина убаюкивала. Издали приносились ленивые и смутные звуки не то бегущего ручья, не то шелеста осинок. В зимовье ни прохладно, ни жарко, все время немного сквозит в распахнутую дверь и ничем не заделанный оконный паз. Изредка залетит паут, потычется туда-сюда, наполняя зимовье металлическим гудом, потом стремглав вылетит в окно или же сядет на потолок и затихнет. И опять тишина. Виктор лежал на спальнике, расслабленный дремотою, которая была еще не сон, но уже и не явь. Отрадное чувство успокоения не покидало его — дорожные передряги остались позади и, видимо, сказывалось действие первой ванны.

Он уже засыпал, когда неожиданный звук, похожий на звон, встрепенул его. Отчетливо слышались удары молотка по камню.

«Вот и пожаловали «гости», — подумал Виктор, выглядывая в оконный паз.

Шагах в ста от зимовья на тропу вышли двое. У одного в руке молоток на длинном черенке, у другого гильза радиометра. И хотя оба одеты одинаково, ошибиться Виктор не мог; одним из маршрутчиков была женщина. Ее напарник — щуплый подросток. Он настороженно поглядывал в сторону избы. Женщина на ходу расстегнула полевую сумку, достала планшет. Оба остановились, разглядывая карту.

Виктор натянул брюки, рубашку и обулся. Каберов и Ступов мирно похрапывали. Путинцева не было в зимовье.

Он вышел на крыльцо и стал в тени, маршрутчики не сразу разглядели его. Они негромко переговаривались между собою, словно боялись кого вспугнуть. Виктор по опыту помнил неясное и тревожное чувство, какое всегда испытываешь,