Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

С Людмилой они прожили около четырех лет. А когда расстались, Путинцев с удивлением обнаружил, что у него не сохранилось почти никаких воспоминаний об этой поре. Он мог, конечно, принудить себя вспомнить о том, как они познакомились, как встречались, как проводили время, — но воспоминания эти не жили в нем, не волновали. В молодости он не походил на себя теперешнего. Жил с какой-то бесшабашной легкостью, ничего не принимая всерьез, будто и не жил еще, а только примеривался к жизни. Да и сама молодость у него изрядно затянулась: он и в тридцать лет сознавал себя чуть ли не подростком, будто для него все еще было впереди. Он и женился бездумно и беспечно, словно ставил опыт: хотел проверить, что из этого выйдет. С Людмилой их ничто не связывало, ни о каких общих интересах не было и речи. Слишком они были разные люди и по характеру, и по воспитанию. Женился он отчасти из благородных побуждений, считал, что так на его месте должен поступить порядочный человек. Не бросать же было ее с ребенком на руках.

Подавая на развод, был уверен, что именно ему предстоит воспитывать дочь, и он готов был взвалить на себя эту ношу, опять же из благородства. Как он справится с задачей, представлял себе довольно смутно. Никаких препятствий со стороны Людмилы не предполагал: она не раз заявляла, что не будь у нее на руках малолетней дочери, она в свои годы легко нашла бы себе достойного человека, не шалопая, вроде него.

Поведение Людмилы на суде ошарашило его. Едва он заикнулся, что готов взять дочь и полностью освободить жену от обязанностей материнства, как раздался истерический крик:

— Моя дочь! Не получишь!

Налитые яростью глаза и перекошенный рот жены долгое время спустя вспоминались Путинцеву. Выходит, и четырех лет совместной жизни мало, чтобы узнать друг друга. Он считал, что насквозь видит Людмилу: эгоистка, тряпочница, мечтающая о мещанском благополучии, о положении супруги значительного лица. Сколько она попрекала его тем, что у него мало честолюбия: «Тебя и старшим инженером никогда не поставят, а о месте главного даже не заикайся. Ты так и останешься ничтожеством!»

То, что дочь осталась с нею, даже обрадовало его, хоть он стыдился признаться в этом самому себе. Он твердо решил высылать Людмиле ежемесячно сверх того, что с него станут удерживать по исполнительному листу. Так он и делал. Дочь он не видел. После развода Людмила уехала жить к своей матери.

Через год получил от нее пространное письмо. Она написала, что «нашла свое счастье», выходит замуж, «за очень хорошего и серьезного человека с положением». Серьезный человек с положением непременно хотел удочерить Айку. На других условиях не соглашался вступить в брак.

Путинцев с непростительной легкостью написал заявление — отказался от своих отцовских прав. Такой исход даже обрадовал его, он внушал себе, что делает это в интересах дочери.

Вначале он пытался еще установить с ними связь: посылал поздравительные телеграммы, к Айкиному дню рождения отправил подарок, но посылку, не распечатав, возвратили по почте. На обратном извещении каллиграфическими буквами было написано: «Впредь просим не делать подарков. Родители Аиды».

Он не сильно огорчился — утешился тем, что дочь попала в заботливые руки. Почти девять лет не вспоминая про Айку. Жениться во второй раз так и не надумал, остался бобылем.

Четыре года назад ему подвернулась командировка в Иркутск. У него выдался свободный день, и он решил повидать дочь. Айке к тому времени исполнилось двенадцать лет.

На прежней квартире ни Людмила, ни ее мать давно не жили. Он не знал ее новой фамилии и не был уверен, что разыщет ее. Выручило его то, что Людмила и при новом замужестве осталась Сусанниной. В адресном столе быстро отыскали ее новый адрес.

Дом выглядел внушительным и тяжеловесным.

— Айка! — расслышал Путинцев.

Он не сразу понял, какую из девочек назвали этим именем. Долго шел позади, приглядываясь. Желтые листья как-то нехотя осыпались с тополей, кружились в воздухе. Девочки ловили их на лету. Сестрами они показались только с первого взгляда: на всех была одинаковая форма. Айку он узнал сам. Ростом она выше подруг, голенастая, беспокойная и вертлявая — сразу видно, что непоседа. Она часто оглядывалась на него.

Он окликнул ее по имени. Она подошла к нему с доверчивой улыбкой. Видимо, ее сильно мучила загадка, кто же этот взрослый и что ему нужно? Он расспрашивал ее о разных пустяках: какие у нее отметки, чем она любит заниматься… Айкины ответы не доходили до сознания — он слышал только ее голос. Сам он был взволнован куда больше ее.

— В театр ты ходишь с подругами? С мамой? Может быть, с папой? — спрашивал он, жадно вглядываясь в ее лицо, совсем еще не знакомое ему.

— С Николаем Петровичем! — искренне удивилась Айка. — Он никогда не ходит на дневные.

До Путинцева вдруг дошло, что тот, кого она назвала Николаем Петровичем, и есть отчим. И когда он понял это, едва не задохнулся от радости: выходит, Айка не признает того человека своим отцом.

— А я, — сказал он. Дочь подняла на него округлившиеся глаза, ему почудились в них слезинки. — Ты знаешь, кто я?

— Нет, — прошептала Айка. От мучительного ожидания у нее побледнели губы.

Во рту у него пересохло, ему сделалось страшно, как было давным-давно, в седьмом или восьмом классе, когда он впервые осмелился признаться в любви.

— Я твой папа, — с трудом выговорил он.

«Эгоист! Себялюб! — костерил он себя, взад и вперед бегая по гостиничному номеру. — За восемь лет ни разу не вспомнил про дочь. Радовался! Освободил руки. А она все эти годы ждала, на каждого незнакомого мужчину смотрела: не мой ли папа. Тебе свобода нужна. Можно подумать: у тебя есть цель, для которой необходима свобода…»

И много еще других изобличительных слов произносил он мысленно, казня себя. Подобные приступы раскаяния бывали с ним и раньше. Он доводил себя чуть ли не до слез, искренних, всамделишных. Только