Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

она так отозвалась об отчиме. — Он хороший, но какой-то чересчур правильный. С него хоть жизнь делай. Это наша литераторша любит спрашивать: «С кого вы собираетесь жизнь делать?» Потребовалось, он на фронт добровольно пошел, брал Берлин, наград у него куча… Он благородный, может, даже возвышенный. Только подражать ему все равно не охота — скучно.

Путинцев всегда гордился своим умением делаться собранным. В школе, а позднее в институте он ни разу не срезался на экзаменах. И вовсе не потому, что был усидчивым и хорошо знал материал — учился он скорее беспечно, чем старательно, пробелов у него было не меньше, чем у любого. Зато с ним не случалось, чтобы он что-то знал и растерялся, позабыл на экзамене, — напротив, вспоминал даже и то, что давно было забыто. И главное, вовремя вспоминал или же догадывался, как нужно отвечать.

Вот и тогда, за ресторанным столиком, сидя на хлипком плетеном стуле, внутренне он весь напружинился, как на экзамене. Нужно было не ошибиться, понять, чего от него ждет Айка. Собственно, догадаться было не так уж трудно: дочь спрашивала о счастье, потому что у нее не хватило духу произнести «любовь». Он про себя улыбнулся своей прозорливости. Начал издалека, чтобы получилось, будто к главному вопросу он подошел невзначай.

— Наверно, счастье зависит все-таки от самого человека — от того, какой он, какие у него интересы, — говорил он неторопливо, подыскивая слова. — Счастье не может заключаться в чем-то одном, определенном: скажем, в хорошей квартире, в новой машине, в нарядах, в мебели… и даже в любви.

При последнем слове Айка чуть вздрогнула и щеки у нее порозовели.

— Счастье не должно быть чем-то вроде пряника или выигрышного билета. Человек сам должен постоянно повышать требование к тому, что считает счастьем для себя. Как только он скажет себе, что достиг всего, о чем мечтал, — стал счастлив, — тут уже всему конец. Такой человек никому не интересен, он просто…

— Труп, — подсказала Айка. — Если он думает, что достиг всего, значит, ни на что больше не способен. Правда ведь? — Он кивнул ей, и Айка от волнения не смогла даже улыбнуться ему — у нее не хватило времени, так она торопилась досказать: — Он только и может служить примером. Как Николай Петрович. Если бы лучшие люди все были такие, мы бы так и остались в пещерах. Правда ведь?

— Правда! — чистосердечно восхитился он. — Неутолимость человеческих желаний — главная пружина развития. Тебе понятно, что я говорю? Не слишком заумно?

— Нет-нет, папка, я тебя отлично понимаю и со всем, как есть со всем, согласна. А теперь скажи еще: может так быть или не может?.. Это в одной книге было… забыла как называется. Ну все равно. У нас в классе спор зашел. Двое полюбили друг друга, потом расстались, надолго-надолго… Она ждала его двадцать лет. Девочки считают: верность можно от силы два года хранить — кому нужна верная старуха. — Айка раскраснелась, позабыла про шашлык, во все глаза смотрела ему в лицо.

Он не знал, что ей ответить. Понял: для нее это не отвлеченный вопрос.

— Верность — это ведь условие не столько любви, сколько веры в человека и в самого себя, — сказал он. — Человек, который не верит в себя, не верит в других…

— Ну, вот ты бы смог, папка, ждать двадцать лет? — перебила она его.

— Может, и смог бы, но я не проживу столько, — попытался отшутиться он, но Айка даже не улыбнулась, не уловила шутки.

— Ну, а если бы ты молодой был, — не отставала она, — тогда бы смог ждать? Представь, что у тебя большая-большая любовь, самая настоящая!

— Говоришь, самая настоящая?

Айка кивком подтвердила; да, самая настоящая.

— Тогда бы стал, — твердо произнес он, а сам в это время вспомнил старинную шкатулку — в ней еще его мать хранила старые письма и квитанции об уплате за квартиру и электричество. После он складывал в нее любовные письма. В шкатулку он не заглядывал лет десять. А когда-то каждое из писем волновало его, он помнил даже запах бумаги и конвертов…

* * *

Неужели вот в этой маленькой лжи и уличила его Айка? Но как она могла угадать, что он солгал? Ей же ничего неизвестно про шкатулку. Впрочем, дети в ее возрасте о многом догадываются.

Путинцев вспомнил, как они расстались в тот вечер. Подъехали на такси к самому зданию, где ее поселили. Пахло морем и соснами — в тот вечер запах был особенно густым. Он что-то говорил ей, наказывал быть осторожной в море, не заплывать далеко… Она не слушала его, на ее губах была отсутствующая улыбка. Неожиданно она перебила его:

— Я очень-очень горжусь тобой, папка!

Он смотрел, как она взбегала по ступенькам, и едва сдержался, чтобы не кинуться за нею, спросить: согласна ли она перейти жить к нему? У нее скоро совершеннолетие, и она получит право решать собственную судьбу сама.

В чем она уловила фальшь? В интонации голоса, во взгляде?.. Он ведь солгал не ради того, чтобы услышать от нее признание: «Я горжусь тобой, папка!» — нужно было укрепить в ней веру в людей, в себя. Так ведь и всех можно назвать лгунами.

«Нет! — решительно отверг он. — До этого она не могла додуматься — слишком сложно и сплошь общие слова. Было что-то конкретное».

И еще один Айкин вопрос особенно поразил его:

— Папка, я не кажусь тебе бездарностью? Только честно.

Что-то он ответил ей тогда, не очень серьезное.

— Самое страшное — посредственность, — заявила Айка. — Лучше уж повеситься.

На кокетство это не походило. В ее возрасте рано еще напрашиваться на комплименты.

4

Начало светать, обозначился дверной проем — до этого его вовсе не было заметно, как ни напрягай зрение. А уж что там за распахнутой дверью, можно только догадываться: вдоль прибрежного тальника и ольшаника ползет туман, закутывает долину, взбирается по распадкам. В зимовье стало прохладно и сыро.

Каберов храпел над ухом, переворачивался с боку на бок,