Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

– С чего это я так разошелся, вместо того чтобы постучать? Новая дверца обойдется по меньшей мере в тридцать франков! – пробормотал он, внезапно пожалев о своем поступке.

Муре оказался в саду, поднял глаза, увидел на втором этаже ярко освещенную спальню, решил, что жена ложится спать, и ужасно удивился. Ну да, он же заснул под мостом, пережидая ливень, и, должно быть, прошло много времени. Окна господина Растуаля и супрефектуры были темными, а вот на верхнем этаже его дома, за плотными шторами на окне комнаты аббата Фожа, мелькнул свет лампы, уподобившись глазу, сверкающему на фасаде. Этот глаз словно бы обжигал Муре. Он сжал горячими ладонями виски, его бедная голова шла кругом от некоего чудовищного воспоминания, от полузабытого кошмара, в котором не было ничего определенного, кроме давнишней угрозы ему самому и его родным. Эта угроза медленно разрасталась, становилась смертельной и могла вот-вот поглотить весь дом… если только он его не спасет.

– Марта, Марта, – тихо позвал он. – Иди сюда и забери детей.

Он начал искать жену в саду – и не узнал свой сад. Тот словно бы стал больше, опустел, выглядел серым и напоминал кладбище. Исчезли кусты самшита, куда-то подевался салат, деревья оказались в других местах. Муре вернулся назад и опустился на колени, чтобы проверить, не слизни ли сожрали зелень. Сильнее всего он переживал за самшит, как за живой уголок дома. Кто убил его кусты? Чья коса уничтожила все, даже фиалки, любовно высаженные у террасы? Проявленная жестокость разбудила зверя, и из груди Франсуа вырвалось глухое рычание.

– Марта, Марта, где ты? – снова позвал он, обогнул террасу справа и пошел к маленькой оранжерее.

Она оказалась завалена высохшими ветками и обрубками фруктовых деревьев, похожими на мертвые руки. В одном углу, на гвоздике, висела клетка, в которой Дезире держала своих птиц. Выглядела она жалко – дверца была покорежена, прутья торчали в разные стороны. Безумец отпрянул, обуянный страхом, как будто заглянул в открытый люк погреба. Кровь ударила в голову, он пытался и не мог вымолвить ни слова; поднялся на террасу и прошел, то и дело спотыкаясь, мимо закрытых окон и двери. Нараставшая ярость придавала ему звериную гибкость, он весь подобрался, шагал бесшумно и выискивал любую щель. Ему хватило подвальной отдушины, он словно бы уменьшился в размерах и с кошачьей ловкостью проскользнул внутрь, царапая стену ногтями. Муре был в своем доме!

Дверь подвала закрывалась только на щеколду. Муре, двигаясь в густом мраке прихожей на ощупь, толкнул кухонную дверь. Спички всегда лежали слева, на полочке, он зажег стоявшую на каминной доске лампу, ухитрившись при этом ничего не разбить, потом огляделся. Судя по жуткому беспорядку, вечером в доме пировали: грязные тарелки, блюда и стаканы занимали весь стол, неостывшие кастрюли громоздились в раковине, на стульях и даже на полу, кофейник, забытый на топившейся плите, булькал, выпятив вперед пузатый бок, как пьяница. Муре сдвинул его в сторону, аккуратно составил кастрюли, понюхал стаканы и рюмки и пересчитал тарелки и блюда, ворча все громче и раздраженнее. Эта кухня ничем не напоминала его чистую и прохладную кухню удалившегося от дел коммерсанта. Тем, что здесь съели, можно было накормить посетителей харчевни, подобное варварское обжорство грозило несварением.

– Марта, Марта! – в отчаянии позвал Муре и вернулся в прихожую с лампой в руке. – Ответь мне, где они тебя заперли? Нужно уйти отсюда, сейчас же, немедленно!

Он перешел в столовую и увидел распахнутые дверцы шкафов справа и слева от печи. На одну из полок из порвавшегося серого бумажного кулька высыпались кусочки сахара. Наверху стояла бутылка коньяка с отбитым горлышком, его заткнули тряпочкой. Муре залез на стул, чтобы проверить шкафы, и нашел их в ужасном состоянии. Все бутылки с наливками и банки с джемами были открыты, фрукты надкусаны; вся провизия оказалась перепачкана и перемешана, словно тут прошло целое полчище крыс. В шкафах не оказалось только Марты. Тогда он посмотрел за шторами, под столом, где пол был усыпан костями и сухими хлебными крошками. На клеенке остались липкие следы от стаканов. Муре пересек коридор, чтобы поискать в гостиной, но на пороге остановился в недоумении: это была другая, чужая, комната. Его несказанно удивили светло-сиреневые обои, ковер в красных цветах, новые кресла, обитые вишневым дамастом. Он закрыл дверь.

– Марта! Марта!

Муре стоял посреди прихожей, пытался думать и никак не мог успокоить хриплое дыхание, вылетавшее из горла. Где он находится? Что это за дом? Кто его так переделал? Воспоминания истаивали, переплетались. Он видел тени, крадущиеся вдоль стены коридора, сначала две черные – бедные, вежливые, пытавшиеся остаться незаметными; потом две серые – подозрительные, гадко хихикающие. Он поднял лампу, огонь рванулся вверх, тени увеличились в размерах, удлинились, дотянулись до лестницы, заполнили, поглотили весь дом. Какая-то дрянь вроде фермента разложения подтачивала дерево, покрывала ржавчиной железо, разрушала стены. Муре услышал, как дом рассыпается, подобно отсыревшей штукатурке, тает, как комок соли в теплой воде.

Сверху доносился звонкий смех, от которого у него волосы поднялись дыбом. Он поставил лампу на пол и отправился искать Марту – на четвереньках, бесшумно, легко и мягко, совершенно по-волчьи. На площадке второго этажа несчастный присел на корточки перед дверью спальни, где горел свет. Должно быть, Марта раздевалась, собираясь лечь.

– Ох и хороша у них кровать! – Голос Олимпии. – Лежишь, как в пуховом гнездышке, Оноре!

Женщина смеялась, извивалась, подпрыгивала под одеялом как ребенок.

– С первого дня в этом доме я хотела понежиться в их кроватке… Прямо с ума сходила от одной только мысли! Каждый раз, когда видела на ней эту дылду, нашу хозяйку, умирала от желания столкнуть ее на пол, чтобы занять это место… Как же тепло! Меня будто ватой обложили.

Труш стоял у туалетного столика и перебирал флаконы.

– У нее много духов… – бормотал он себе под нос.

– Пока ее нет, можем занять эту чудную комнату! Она до нас не доберется – я задвинула засовы… Ты простудишься, Оноре, ложись скорее.

Он открыл ящики комода, чтобы покопаться в белье.

– Надень-ка вот это… – Он кинул Олимпии ночную рубашку. – Она вся в кружевах. Всегда мечтал провести ночь с женщиной, одетой в кружева… А себе я возьму красный колпак… Ты сменила простыни?

– Незачем, они еще свежие… Марта чистюля, так что я не брезгую.

Труш наконец собрался ложиться, и Олимпия крикнула:

– Поставь грог на столик рядом со мной, не ходить же за стаканом на другой конец комнаты! А