Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Они лежали рядом, натянув одеяло до подбородка, и наслаждались нежным теплом.

– Славно я сегодня поужинал, – произнес Труш после паузы.

– И выпил недурно! – со смехом добавила Олимпия. – Я тоже себе не отказала, перед глазами все так и кружится… Одно плохо – мамаша никак не отстанет, сегодня она меня совсем извела. Я и шагу не могу сделать по дому… Что толку, если хозяйки нет, а мамаша остается? Весь день испорчен.

– А аббат, часом, не собирается съехать? – спросил Труш, поразмыслив над словами жены. – Если его сделают епископом, он все равно отдаст дом нам.

– Не обязательно, – капризно-злым тоном ответила Олимпия. – Мать может захотеть оставить его себе… А как славно мы зажили бы тут с тобой! Я бы переселила хозяйку в комнату брата, наврав, что так будет полезнее для ее здоровья… Передай мне стакан, Оноре.

Оба выпили и завернулись в одеяла.

– Не так-то легко будет выдавить их отсюда, но попробовать можно. Думаю, аббат давно бы съехал, если бы не боялся, что хозяйка устроит скандал… А я вот наговорю ей всякого, она сама их и выдворит.

Труш сделал еще глоток грога.

– Что, если я за ней приударю? – шепнул он.

– Не получится! – Олимпия расхохоталась, как от щекотки. – Ты слишком стар и недостаточно красив. Мне все равно, но она тебя не захочет, это точно… Позволь уж мне заморочить ей голову. Я уберу мамашу и Овидия, раз они не желают вести себя по-родственному.

– А если не сумеешь, – все так же шепотом сказал Труш, – я по всему городу распущу слух, что аббат спит с хозяйкой. Поднимется такой шум, что он сразу сменит жилье.

Олимпия села в подушках.

– Неплохая идея! Завтра же и начнем. Через месяц дом станет нашим… Я тебя расцелую – авансом, за труды.

Они ужасно развеселились и принялись обсуждать, как все устроят в спальне: передвинут комод, перетащат два кресла из гостиной. Языки у Трушей заплетались все сильнее.

– Ты дрыхнешь… – запинаясь, произнесла Олимпия. – Храпишь с открытыми глазами. Дай мне лечь с того края – хочу дочитать роман, сна ни в одном глазу.

Она вскочила, сдвинула мужа к стене, как тяжелое бревно, и продолжила чтение, но на первой же странице отвлеклась и бросила встревоженный взгляд на дверь. Ей послышалось глухое ворчание, и она разозлилась.

– Знаешь ведь, что я ненавижу подобные шутки, – буркнула она и пихнула мужа локтем в бок. – Хватит рычать… Можно подумать, что за дверью притаился волк. Ладно, продолжай дурить, если нравится! Каким же мерзким ты иногда бываешь!

Разозленная женщина, высосав дольку лимона из грога, вернулась к книге, а Муре бесшумно убрался от двери, поднялся на следующий этаж, опустился на колени и заглянул через замочную скважину в комнату аббата. Из груди помешанного рвалось имя Марты, он обводил взглядом углы, желая убедиться, что жену не спрятали ни в одном из них. Комнату заполняли тени, стоявшая на краю стола лампа высвечивала на полу небольшой круг, и писавший священник казался большим черным пятном. Муре остановил взгляд на кровати, где валялась шляпа. Труши сказали, что Марта теперь ночует здесь, но холодная железная койка напоминала могильную плиту, а не ложе страсти. Глаза Муре постепенно привыкали к тени, и он стал яснее различать предметы. В этот момент аббату послышался шорох, и он обернулся; при виде бледного лица Фожа глаза безумца налились кровью, в углах губ выступила пена… Он едва удержался от вопля, на четвереньках преодолел лестницу и пополз по коридорам, повторяя тихим голосом:

– Марта! Марта!

Муре обыскал пустую комнату Розы, комнаты Трушей, забитые украденными вещами, бывшие детские, где разрыдался, наткнувшись на пару крохотных ботиночек Дезире. Он поднимался, спускался, цепляясь за перила, двигался вдоль стен, на ощупь обходил комнаты и ни разу не споткнулся, хранимый удивительной ловкостью безумца. Очень скоро в доме не осталось места, от подвала до чердака, которое бы он не обнюхал. Ни Марты, ни детей здесь не было, отсутствовала даже кухарка. Дом пустовал. Так пусть же обрушатся его стены! Муре сел на ступеньку между вторым и третьим этажом и попытался справиться с дыханием, высоко вздымавшим его грудь. Он ждал, прислонившись спиной к перилам и глядя в темноту, а в его больном мозгу постепенно вызревала идея. Чувства Муре так обострились, что он улавливал малейшие звуки. Внизу храпел Труш, перелистывала страницы Олимпия. Перо аббата Фожа скрипело, как паучьи ножки, шумно дышала в соседней комнате его старуха-мать… Целый час Муре внимательно прислушивался. Сначала сон справился с Олимпией – роман упал на ковер… потом Фожа положил перо, разделся, тихо шаркая домашними туфлями, и лег – кровать под ним даже не скрипнула. Дом вроде бы погрузился в сон, но безумец чувствовал, что аббат еще не спит. Пришлось ждать. Наконец все затихло.

Муре выждал минут тридцать, желая, чтобы четверо жильцов заснули покрепче… И вот в объявшей дом темноте Муре поднялся на ноги и медленно побрел в прихожую, повторяя себе под нос:

– Марты здесь больше нет, дома тоже нет, ничего нет.

Он открыл дверь в сад и направился в оранжерею, где терпеливо и аккуратно собрал сухие тисовые ветки. Затем он принялся таскать их наверх и складывать большими охапками под дверями комнат Трушей и Фожа. Нуждаясь в свете, Муре зажег в кухне все лампы и расставил их на столах, лестничных площадках и в коридорах, а потом принес оставшиеся ветки и завалил ими двери до самого верха. Выйдя в сад, он поднял глаза на окна, собрал останки фруктовых деревьев и возвел поленницу, умело оставив проходы для воздуха, чтобы огонь разгорелся жарче.

– Никого нет, – повторял он, – так пусть все исчезнет.

Он отправился в погреб и приволок оттуда заготовленное на зиму топливо: уголь, сухую виноградную лозу, дрова. Костер под окнами становился все выше; с каждой новой охапкой лоз радость Муре возрастала. Затем он разбросал дрова по комнатам первого этажа, прихожей и кухне и принялся опрокидывать мебель, сваливая ее в кучи. На эту тяжелую работу ушел у него всего час. Муре разулся и бегал туда-сюда с такой ловкостью, что ни одно полено не выпало. Могло показаться, что кто-то вдохнул в него новую, совсем иную жизнь, наградив нечеловеческой силой. Навязчивая идея, овладевшая мозгом, сделала его чертовски изобретательным.

Душа Муре наполнялась свирепой радостью. Он любовался результатом своих трудов и тихонько, с довольным видом, хлопал в ладоши. Заметив, что несколько угольков остались лежать на ступенях, он метлой убрал черную пыль