Вечер - Кент Харуф

Хойт отвернулся:

– Я с собой говорил.

– Плохая это привычка. Можешь попасть из-за нее в беду.

Закончив его допрашивать в Холтской окружной тюрьме, помощники шерифа снова провели его по узкому коридору к камерам в два ряда. Там их было шесть, по три с каждой стороны, и в них воняло мочой и рвотой. Хойт шагнул в камеру, которую ему указали, сел на койку, а после лег и заснул.

На другой день наверху в зале суда судья установил за него залог в пятьсот долларов. У самого Хойта было при себе меньше пяти долларов и ничего за душой. Его вернули в камеру в подвале, выдали оранжевую робу, на которой черными буквами по трафарету было выведено: «Тюрьма округа Холт».

Оказалось, что до следующего заседания суда в этом отдаленном округе целый месяц, поскольку предыдущее проходило всего три дня назад, так что Хойту пришлось ждать в тюрьме даты рассмотрения его дела. Услышав об этом, он обругал всех и потребовал встречу с судьей.

Один из помощников шерифа, оказавшийся поблизости, сказал:

– Рэйнс, лучше заткни свой гребаный рот. Или кто-то войдет туда и заткнет его сам.

– Пусть только попробует, – отозвался Хойт. – Посмотрим, как у него это получится.

– Продолжай в том же духе, умник, – ответил помощник шерифа. – И тогда кто-то не просто попробует.

Часть третья

20

Теперь он был одинок, еще более одинок, чем когда-либо за всю свою жизнь.

Впервые он ощутил одиночество, когда они с братом, тогда еще подростки, жившие в семнадцати милях к югу от Холта, узнали, что их родители погибли в автокатастрофе с грузовиком «Шевроле» на битумной дороге к востоку от Филлипса. Но они были одиноки вдвоем: делали все, что требовалось, ели, разговаривали и обмозговывали всякое вместе, а вечерами ложились спать и по утрам вставали в одно и то же время и тут же снова шли работать – всегда бок о бок, словно старая супружеская пара или близнецы, которых нельзя разлучить, потому что никто не знает, что случится тогда.

Когда они уже состарились, по странному стечению обстоятельств в их доме поселилась беременная девушка-подросток, Виктория Рубидо, и ее появление навсегда изменило их уклад. Весной следующего года она родила девочку, и ее рождение снова все переменило. Так что они привыкли к присутствию этих новых людей в своей жизни. Братья привыкли к тому, как все изменилось, и им так понравились эти перемены, что они день ото дня стали жаждать продолжения. Каждый следующий день был хорош так, словно они шли к этому новому укладу всю жизнь, даже если прежде не подозревали о нем, не могли о нем даже помыслить. Затем девушка закончила старшую школу и уехала в Форт-Коллинз в колледж, и они скучали по ней, им страшно не хватало ее с дочуркой, поскольку после их отъезда братья внезапно ощутили отсутствие чего-то столь же базового и необходимого, как воздух. Но они все еще могли общаться с девушкой по телефону, с нетерпением ждали ее возвращения на каникулы и в начале лета, и в любом случае они были друг у друга.

А теперь его брата похоронили на холтском окружном кладбище к северо-востоку от города рядом с могилой их родителей.

В следующие дни и недели после похорон было почти невозможно убедить Викторию вернуться в колледж. Она не собиралась бросать Рэймонда, по крайней мере в том состоянии, в котором он был. Сказала, что сейчас ему нужна ее помощь. Для нее это стало возможностью помочь ему, как он с братом помог ей тогда, два года назад, когда она была одинокой и потерянной.

Так что она провела с ним остаток октября и почти весь ноябрь. Затем настал вечер в воскресенье после Дня благодарения, когда они ужинали за квадратным сосновым столом на кухне, и Рэймонд сказал:

– Но у тебя должна быть своя жизнь, Виктория. Тебе нужно жить дальше.

– Это и есть моя жизнь, – ответила она. – Здесь. Благодаря тебе и Гарольду. Где, по-твоему, я оказалась бы, если бы не вы оба? Может, в Денвере, может, на улице. А может, с Дуэйном в его квартире, что еще хуже.

– Ну, я по-прежнему страшно рад, что ты вернулась. Никогда этого не забуду. Но тебе нужно жить дальше, делать то, что ты хотела.

– Это было до смерти Гарольда.

– Понимаю, но Гарольд тоже хотел бы этого. Ты же знаешь.

– Но я беспокоюсь за тебя.

– Со мной все нормально. Я по-прежнему крепкий орешек.

– Нет, неправда. Тебе только недавно сняли гипс. Ты еще хромаешь.

– Может, слегка. Но это неважно.

– А мистер Гатри прекратил приезжать и помогать, как раньше.

– Это я его попросил. Сам теперь справлюсь. Он приедет, когда я его позову.

Рэймонд посмотрел на девушку, сидевшую за столом напротив, потянулся и похлопал ее по руке.

– Тебе нужно двигаться дальше, милая. Теперь можно.

– Что ж, теперь мне кажется, что ты пытаешься от меня избавиться.

– Нет. Прекрати, даже не думай об этом. Ты вернешься летом и на все прочие каникулы. Я рассчитываю на это. Расстроюсь, если не приедешь. Ты и я, мы связаны на всю оставшуюся жизнь. Ты в это не веришь?

Она долго смотрела на него. Затем убрала руку из-под его ладони, встала и принялась убирать со стола.

Рэймонд наблюдал за ней.

– Похоже, ты злишься на меня, Виктория, – проговорил он. – Я чувствую. Так?

– Лучше не пытайся отговаривать меня от возвращения домой.

– Боже правый, милая! Я бы не пытался отговорить тебя, будь у нас выбор. Неужели не понимаешь? Без тебя и Кэти я буду таким же одиноким, как наш старый рыжий пес.

Она собрала со стола тарелки, бокалы и приборы, отнесла их и с грохотом поставила в раковину. Один из бокалов разбился. Она порезала им палец: склонилась над раковиной, а в ее темных глазах заблестели слезы. Густые черные волосы упали ей на лицо, она выглядела изящной и прекрасной, очень юной. Рэймонд встал со стула, подошел к ней, обнял за плечи.

– И я плачу не из-за разбитого бокала, – сказала она. – Не смей так думать.

– О, уж это-то я понимаю, милая, – ответил он. – Но брось, давай помоем посуду, пока мы не устроили тут еще больший беспорядок.

– Мне это не нравится, – объявила она. – Что бы ты ни говорил.

– Знаю, – согласился он. – Где губка для посуды? Я помою.

– Нет. Уходи отсюда. Хоть это я сделаю. Иди в гостиную