Карта невидимого мира - Таш Оу

С этими словами Джохан завел машину и стал медленно разворачиваться, пока они не выехали на главную дорогу.

Не волнуйся, твой папа ничего не узнает.

Он и твой отец тоже. И ты знаешь, что мама всегда просыпается рано. Она убьет тебя, если увидит вот таким. Пожалуйста, помедленнее, Джохан, и едем домой.

Нет. Мы едем в кино. Я тебе обещал.

Они мчались по ровным дорогам, которые, извиваясь, вели в самое сердце яркого молодого города. Они летели мимо строительных площадок для новых жилых комплексов на окраинах – полей грязи и бетона за сетчатыми заборами. В пурпурном свете луны эти площадки напоминали океан, идущий мелкими зубчатыми волнами и несущий с собой всевозможный мусор. Вскоре машина въехала в город. Здания плыли мимо, размытые, сверкающие, отбрасывая лучи в небо. Иногда, подумал Джохан, иногда мне кажется, что не я в городе, а город во мне.

Рядом с кинотеатром «Риальто» толпа людей купалась в золотистом сиянии десяти тысяч освещавших его лампочек и неоновых рекламных щитов, которые занимали весь ячеистый фасад. Рядом со знаком, запрещающим парковку, между двумя железными столбиками была натянута толстая веревка. Несколько парней и девушек, холодно посмеиваясь, смотрели, как «мерседес» медленно останавливается.

Не смотри на них, Джохан, – попросила Фара. – Не провоцируй никого.

Джохан надавил на гудок и не отпускал его долго и упорно, пока толпа не разошлась. Появился старый китаец, согнутый в три погибели, и торопливо размотал веревку. Она свисала с его рук, как мертвый питон. Он указал машине место прямо у входа в кинотеатр.

Здравствуйте, туан[23], здравствуйте, мисс Фара, – сказал он, когда они поднимались по лестнице. – Идете на ночной сеанс?

Здравствуйте, Сенг, – ответила Фара. – Как поживает ваш внук? Наверное, уже совсем большой. (Джохан, Боб, – прошептала она, – ради бога, постарайтесь вести себя нормально, идите быстрее.)

Мисс Фара, если желаете, сегодня на ночном сеансе у нас «Вечная любовь», только что началась «История меча и сабли», часть первая, а еще «Три куклы из Гонконга».

Ой, а я думала, «Из России с любовью» еще показывают.

Фильм о Джеймсе Бонде вчера сняли с проката, прошу прощения, мисс Фара.

Все равно это западная империалистическая чушь, – сказал Джохан.

В следующем месяце у нас будет «Презрение». Не знаю, о чем оно, но название интересное. Француженка на афише очень красивая.

Отлично, Сенг, тогда, пожалуйста, три билета на ночной сеанс. Что там у вас, напомните?

«Вечная любовь». Сюда, пожалуйста, платить не нужно.

Конечно же, я заплачу.

Нет-нет, не стоит, мисс Фара.

Джохан устроился в своем кресле в затхлой темноте зала. Сквозь исступленные ритмы музыки пробивался мерный треск – это зрители грызли тыквенные семечки, разгрызая скорлупу и сплевывая на пол. Ему казалось, что это капли дождя тяжело падают на песок, предвещая шторм на побережье. Он вспомнил первые каникулы со своей новой семьей в Порт-Диксоне. Он хотел увидеть море, чтобы понять, пугает ли оно его до сих пор. Поэтому вошел в воду ближе к вечеру, под дождем, когда купаться было нельзя. Сверху лились холодные тяжелые струи, но море было теплым, очень теплым, и когда он опустил лицо в воду, дробь капель по поверхности моря звучала так же, как стук дождя по цинковой крыше приюта, только более приглушенно. Он закрыл глаза. В голове шумел сияющий разноцветный ливень. В висках быстро и яростно бился пульс. Щеки горели, но по затылку бежал холодок.

Ну и жарища, – сказал Боб. – Я вспотел как лошадь. Здесь вообще есть кондиционер? Дрянь какая-то, а не кинотеатр, в Сингапуре такого не бывает.

Тсс.

Пестрый экран вихрился яркими красками. Джохан пытался следить за сюжетом, но не мог уловить его смысла. Все, что он различал, – это переливы цвета. Голубые холмы. Потоки золотистой ткани. Флуоресцирующие зеленые поля. Реки чистого кобальта. Фиолетовое небо. Девочка, притворяющаяся мальчиком, влюблена в мальчика. Она любит его, но он ее не любит. Или, может быть, он любит его, но тот его не любит.

Джохан, перестань же смеяться. У тебя все хорошо?

Ага. Все отлично.

Он любит его, но уходит от него. Уходит далеко-далеко. Он понимает, что любит его, и она его любит, и он ее любит. Ему грустно. Ей грустно. Им обоим грустно.

Почему?

Что «почему»? Джохан, пожалуйста, перестань бормотать.

Дует ветер. Холодно. Они оба умирают. Надвигается буря. Мир заволакивает белая пыль. Ливень бьет в песок.

Джохан. – Фара положила руку ему на плечо. Ее пальцы не холодные и не теплые, а именно такие, как надо, уверенные и сильные. – Я боюсь за тебя. Джохан, посмотри на меня. – Она нежно коснулась его лица. – Посмотри на меня.

Белый дождь кончился, и ее лицо озарял тусклый свет, бледными всполохами танцуя на маленьком носу и в широко раскрытых глазах.

Не бойся, Фара, я теперь счастлив.

Она крепко сжала его руку:

Нет, это неправда.

Правда. Я ничего не помню.

Дыши глубоко и медленно.

Я бы хотел, чтобы так было всегда. Я бы хотел все забыть. Я не хочу ничего помнить, Фара. Совсем ничего.

Может, вы там заткнетесь? – сказал Боб.

Фара?

Я здесь.

Позже, когда они вернулись в машину и мир уже не казался таким сверкающим, Джохан снова взглянул на Фару. Ветер, с силой задувавший в окна, когда они ехали по темным улицам, растрепал ее волосы. Он спросил:

Что тебе снится?

Не знаю. В основном что-то приятное. Иногда страшное. Да вроде просто обычные сны. А тебе?

Я не могу спать по ночам.

Знаю. Я слышу, как ты ворочаешься и кашляешь. Иногда ахаешь и вскрикиваешь. Тебе снится что-то настолько ужасное?

Если я засыпаю, все возвращается, и я опять просыпаюсь.

Фара обернулась, чтобы проверить, спит ли Боб.

Что возвращается?

Сиротский приют. Мальчики. Протекающая крыша, звук дождя, похожий на тиканье огромных часов, которые никогда не останавливаются. Спальня была длинная и узкая, с рядами коек – просто натянутые между досками куски ткани, даже не настоящие кровати, – и эти койки стояли так близко друг к другу, что между ними еле-еле можно было протиснуться. Было слышно дыхание других мальчиков, когда они засыпали, и каждую ночь кто-нибудь плакал во сне. А мой брат…

Нет-нет, Джохан, ты же знаешь, мы не должны говорить об этом. – Она положила свою руку на его.

Дурацкое правило. Почему? Я…

Ш-ш, – сказала она. Ему нравился звук, который издавали ее губы.

Ты единственная, с кем я могу поговорить, Фара, единственная, кто…

Нет, маме не все равно. Она тебя любит.

Нет, – ответил он. –