Карта невидимого мира - Таш Оу

Они не останавливались. Они ехали по безмолвному городу.

10

После ухода Маргарет Адам снова остался в одиночестве.

Оставаться в одиночестве у него получалось не очень. Он понял это за последнюю неделю, во время долгого путешествия от острова к острову и по нескончаемой Великой почтовой дороге через Яву. Минуты, когда он был предоставлен самому себе, выпадали редко. И на корабле с Пердо, и в автобусе до Сурабаи вокруг были люди, толкающие его со всех сторон, и голоса, выкрикивающие похабщину в его адрес. Ожидая автобус в какой-то деревеньке неподалеку от Джокьякарты, он целый вечер вынужден был терпеть болтовню пожилой мадурки, которая предавалась воспоминаниям о покинутой родине; сидя под пурпурными неоновыми огнями, он выслушивал ее рассказы о поножовщинах и привидениях. За три дня до этого, на пароме, пока его отчаянно рвало в темно-синюю воду, молодая пара рядом напевала песню о любви. Слова бешено вращались в голове – за морями, за морями жду тебя, жду тебя, – и от этого качка ощущалась еще сильнее. Но все же, несмотря на бесконечную какофонию и толчею, он начал осознавать, насколько одиноким себя чувствует и насколько ему это не нравится. За годы жизни с Карлом он никогда не сталкивался с одиночеством, с этим необычным состоянием оторванности от мира. Ему и в голову не приходило, что с ним может случиться нечто подобное. Более того, раньше он испытывал прямо противоположное желание – избавиться от Карла, остаться одному в том доме на берегу моря.

Во время бесконечной поездки на автобусе по Великой почтовой дороге, перемежавшейся остановками на ночь в безымянных деревнях, Адам пытался вспомнить, ощущал ли нечто подобное в приюте. Он никогда не оставался сам по себе, в этом сомнений не было. Вокруг всегда толклись другие мальчики, и хотя черты их лиц стерлись, их присутствие ощущалось все равно, зыбкий вихрь неясных силуэтов окружал его даже во сне. Но в этой призрачной толпе он никогда не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас, потому что рядом все время был кто-то, кто не исчезал и не растворялся в бесформенной людской массе, – Джохан, чье лицо Адам, увы, вспомнить не мог. Он закрыл глаза. Автобус трясся, подпрыгивая на ухабах, сидеть было больно, металлические прутья давили сквозь тонкую виниловую обивку. Он знал, что через столько лет лицо Джохана не может чудесным образом всплыть в голове, но не удержался и начал опять воссоздавать облик брата – он часто это делал по вечерам, засыпая, – из немногочисленных обрывков, сохранившихся в памяти: идеально прямая спина (Джохан был самый высокий в приюте); бритая голова (это просто: бритыми там были все); удивительно длинные пальцы, причем все, кроме большого и мизинца, одной длины, будто ровно обрезанные по линейке; мочки ушей (или, по крайней мере, одна мочка) в форме крошечного мясистого цветка, который можно было бесконечно щипать, а раздавить нельзя, и, наконец, запах мыла, смешанный с чем-то более резким, скипидаром или керосином – насчет этого Адам не был уверен. Его даже уже не расстраивало, что лицо Джохана ускользало. Он воссоздавал саму сущность Джохана, представляя, как тот мог бы выглядеть сегодня, и боролся с желанием наделить брата конкретными чертами: глазами, губами, носом. Он знал – какие детали ни добавляй, все равно будет не то.

Он прошел в заднюю часть дома, где находился душ. Ванная комната походила на ту, что была у них с Карлом, только гораздо меньше и тусклее, цинковая крыша закрывала ее не полностью, подставляя оставшуюся часть бессолнечному небу. Одна половина пола была влажной и чистой, другая вся в звездочках птичьего помета и сухих листьях, которые еще не успели убрать. К крану был прикручен шланг, его конец уходил в ведро с отверстиями в донышке. Адам включил воду и стал смотреть, как струи, похожие на дождевые, падают на гладкий каменный пол. Дома у них был большой глиняный горшок, откуда они черпали воду ковшом и щедро обливались, и Адам сомневался, что от этих вялых ручейков много толку. Он забрался под редкий душ. Стоять голым под дождем было странно, и он не мог понять, приятно это или нет. Капли обволакивали тело, и через несколько минут Адам почувствовал, что вода его успокаивает, но, завернув кран, снова подивился этому странному способу мытья.

Но, по крайней мере, он ощущал себя чистым. Ему было противно не менять одежду целую неделю, противно, что люди смотрели на него как на бездомного оборванца. В Магеланге один китаец выгнал его из своего магазина, когда он зашел туда в поисках чего-нибудь съестного. Он только успел притронуться к пакету с сушеными кальмарами, а хозяин уже бросился к нему, размахивая палкой, как будто выгонял собаку, и Адам убежал с пылающим от стыда лицом, хотя не сделал ничего плохого. Пока он коротал время до отправления автобуса, бродя по вечерним улицам городка, приткнувшегося между двумя огромными горами, все смотрели на него с подозрением и опаской. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким грязным.

Он прошел на кухню и принялся нерешительно открывать один шкаф за другим, но обнаружил только остатки арахисовой пасты и несколько банок с чем-то под названием «равиоли», что совершенно ни о чем ему не говорило. Он поискал консервный нож, но не нашел. Дома с едой было намного проще. Когда Адам садился за стол, там уже стояла еда, которую готовила либо ибу Сом, приходившая через день помогать по хозяйству, либо сам Карл. Блюда всегда были простыми, особенно когда их делал Карл. Часто они ели обычный рис на пару (Карл так и не смог толком освоить эту премудрость, и поэтому рис получался тугими полусырыми комками) с самбалом[24] или маринованными огурцами. Ели быстро и молча, и Адаму хватало сообразительности не спрашивать, почему они не могут готовить то же самое, что ибу Сом, – Карл был сторонником простой еды. Адам знал, что это из-за «сочувствия к нашим согражданам» и «нежелания наживаться на чужом несчастье только потому, что у нас больше денег». На одном из таких спартанских обедов, хотя Адам не произнес ни слова, Карл поймал его взгляд и сказал: «Это просто напоминание». Адам не понял, о чем это должно напоминать, но предпочел не спрашивать.

Он открыл холодильник и обнаружил там кусок сырного кругляша, твердый и вонючий. На этикетке было написано: