Медведь - Джулия Филлипс

22

Следующим утром Сэм проснулась поздно. Спальню затопило солнце. Стены, выкрашенные в светло-оранжевый, цвет шербета, заливал свет. Все сияло.

Элена ушла на работу, но у Сэм смена начиналась только в двенадцать. Она пошла в ванную попить воды из-под крана. Во рту у нее все слиплось, язык пересох, в горле свербело. Она что, плакала во сне? Сэм чувствовала себя как выжатый лимон. Ощущая, как ноют глаза, она зашла в комнату матери. Та смотрела какую-то телевикторину.

– Ты завтракала? – спросила Сэм.

Мать покачала головой.

– Элена сделала поесть, но мне не хотелось. Она убрала мой завтрак в холодильник.

От телевизора у Сэм разболелась голова. Там все время кто-то скакал туда-сюда перед табло, на котором включался звонок.

– А сейчас хочешь? Я могу принести.

Мать взяла пульт, сделала телевизор потише и откинула одеяло.

– Я дойду до кухни.

Они двинулись по коридору. Сэм шла за матерью и следила, чтобы не случилось чего. Позвонки на тыльной стороне шеи у мамы выпирали, будто горные хребты. Топография безжизненной пустыни. Лодыжки распухли. За спиной у них по-прежнему тихо жужжала телевикторина: аплодисменты, радостный голос ведущего.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Сэм.

Мать вытянула одну руку, чтобы легче было удерживать равновесие.

– Нормально.

Как только она дошла до кухни и села, Сэм достала из холодильника оставленную там овсянку и подогрела в микроволновке, а потом еще и сироп в нее добавила. По маминой просьбе Сэм сделала ей кофе – Элене это не понравилось бы, она все время пыталась убедить мать пить травяной чай. Они поели вместе за кухонным столом, а в окно лился солнечный свет.

– Как у тебя дела, детка? – спросила мать.

Сэм не знала, как ответить на этот вопрос. Элена вчера представила ее медведю. Ей всю ночь снились аллигаторы и шимпанзе.

– Хорошо, – соврала она и достала телефон, чтобы проверить почту. Инспектор пока не ответила. Сэм быстро набрала сообщение Элене: «Нормально сегодня добралась до работы?» Отправила и ощутила приступ острого страха. А вдруг ответ отрицательный?

– Как тебе снова на пароме? Летних гостей так же много, как обычно?

Сэм подняла голову.

– Нормально. Не такие толпы, как раньше, но сезон только начинается. Посмотрим.

– И как они, в основном в масках?

– Да нет. – Телефон под ладонью Сэм завибрировал, и она опустила взгляд. Элена ответила: «Да, вполне. А что?»

– Знаешь, что было бы здорово сделать летом? – сказала мать. – Раз уж мир снова открывается. Съездить на остров Ванкувер. Как думаешь, может, в следующий раз, когда у вас обеих будет выходной, поедем туда, погуляем в Сидни, выпьем днем чаю в каком-нибудь отеле?

Сэм рассеянно сообщила:

– Паром в том направлении отменили, когда началась пандемия.

И написала сестре: «Думала о тебе». Обычного предупреждения, что абонент пишет ответ, на экране не появилось. Сэм добавила: «Беспокоилась».

«Почему?»

«Угадай».

«Ха, – ответила Элена. И потом: – Не беспокойся. Все в порядке».

Мать сказала:

– Я скучаю по тем временам, когда ты была дома целый день. Я привыкла.

Сэм подняла голову. Посмотрела на посиневшие губы матери. На ее огромные прекрасные глаза.

– Ох, я тоже привыкла, мама, – вздохнула она. – И тоже скучаю. – Два года она сидела дома, занималась хозяйством и дожидалась, когда же начнется жизнь. Сэм с матерью подстраивали свой режим питания под расписание Элены, потому что больше ждать было нечего. Мать проходила виртуальные медосмотры, врачи не обращали внимания даже на значимые симптомы. Постоянная клаустрофобия, постоянная близость.

– Телепередачи уже не те, если ты не смотришь их со мной.

– Угу. Держи меня в курсе, что там происходит.

– Кто знает. Я отвлекаюсь и пропускаю, – скривилась мать. – Так скучно становится.

Сэм рассмеялась и отозвалась:

– Ой, знаешь, мне на работе тоже не весело.

Мать широко заулыбалась. Эти ее безупречные передние зубы. Мама до сих пор красивее всех. Она коснулась холодными пальцами руки Сэм, державшей телефон.

Почему же мать и Элену так тянет к опасности? Глядя на них, Сэм не могла найти ответ на этот вопрос. По идее, таким женщинам никто не нужен, хотя всем хочется быть с ними рядом. Бабушка Сэм и Элены, судя по маминым рассказам, тоже была такая – очень уверенная в себе. Медсестра, любительница флиртовать и ухаживать за огородом, который рос у них возле дома, пока его не забросили и овощи не засохли. Но дед, как уверяла мать, часто впадал в бешенство. Колотил тарелки и пробивал кулаками стены. И бабушка, несмотря на всю свою самодостаточность, годами терпела скандалы. Родила ему троих детей. Когда он разбил семейную машину, она купила велосипед. Вот про такие вещи мать любила рассказывать: как потрясающе ее мать смотрелась на велосипеде, как разъезжала по островным дорогам, а волосы развевались у нее за спиной.

И бабушка не избавилась от угрозы в лице деда, пока он не умер. На какой-то короткий промежуток времени Мими, мама, Элена и Сэм жили вместе в этом домике, в тесноте, своим маленьким и любящим семейством, а потом бабушка умерла. И через какое-то время мать снова привела в дом насилие.

Когда с ними поселился бойфренд матери, Сэм думала о нем каждую секунду. На уроках, после школы, пока он был на работе, когда они с Эленой засыпали – постоянно надо было подстраиваться к нему. Какое у него настроение? Если плохое, как это исправить? Чем помочь матери за ужином или пока он смотрит телевизор, чтобы стало лучше? У него была куча правил, и Сэм с Эленой в конце концов обязательно их нарушали. И мать тоже. Они очень старались, но всегда недостаточно.

Домик у них был маленький, и он мог заставить трястись все стены. Так они прожили почти год, прежде чем вмешались социальные службы. Мамин бойфренд съехал от них, и теперь Сэм иногда неделями, даже месяцами не думала про то, как он у них жил. Только иногда всплывали воспоминания – когда Сэм слышала спор двух незнакомцев или проходила мимо мужчины, который пользовался таким же одеколоном. Или приближалась к кому-то широкоплечему и слишком дружелюбному. И еще когда мать вспоминала прошлое. О нем самом они никогда не говорили, но иногда мама вспоминала тот период времени, когда он у них жил. И все тогдашние ужасы.

Но синяки зажили. Никто уже не дергался. После него остался один значимый след: они теперь знали, чего друг от друга ждать. Мать готова была съесть отравленное яблоко, если ей предложат, а сестры – нет. Они не перестали любить мать из-за этой слабости, доставшейся ей в наследство, как проклятие предков. Просто