Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

ещё лучше. Но сперва вы с мастером посоветуйтесь, она вам подскажет, что и как… — Он достал папиросу, прикуривая, оглядел комнату. — А вы уютно устроились. Не хуже, чем девчата. Наверно, они тут тоже руки свои приложили, а?

— Немножко есть, — усмехнулся Шурик. — Салфетку на этажерку Зиночка вышила, а Женя вон Феде накидку на подушку подарила.

Пелевин сделал вид, что не заметил предостерегающего взгляда Куканова, обращенного к Шурику, и весело продолжал:

— Значит, дружно живёте? И правильно. С нашими девчатами не пропадёшь. Как они пляшут! Хоть сейчас на сцену… Федя, ты не очень устал? Сыграл бы что-нибудь на сон грядущий.

— Конечно, сыграет, — подхватил Шурик и бросился доставать из-под кровати баян. — Вам что больше всего нравится, Сергей Павлович?

— Федя знает, — ответил Пелевин. — Есть такой вальс, «В прифронтовом лесу», слыхал? На слова Исаковского. На фронте, бывало, пели… Может, споём потихоньку?

— Почему потихоньку? Можем и громко, голосов хватит, — с готовностью сказал Шурик.

— Нет, давайте потихоньку, так лучше, — задумчиво проговорил Пелевин и, как только зазвучала знакомая мелодия, негромко, проникновенно запел:

С берёз — неслышен, невесом —

Слетает жёлтый лист.

Старинный вальс «Осенний сон»

Играет гармонист.

Голос у него был несильный, но приятный. По его глазам, строгим и задумчивым, Шурик понял, что Сергей Павлович не просто произносит слова песни — он видит за этими словами людей, с которыми пел этот вальс на фронте. И Шурик, вдруг проникнувшись глубоким, благоговейным чувством, присоединил свой неокрепший юношеский голос к остальным голосам:

Но пусть и смерть — в огне, в дыму —

Бойца не устрашит,

И что положено кому, —

Пусть каждый совершит.

Настал черёд, пришла пора, —

Идём, друзья, идём! —

За всё, чем жили мы вчера,

За всё, что завтра ждём

XIII.

Разгулов вышел на крыльцо и даже глаза зажмурил от яркого света, залившего улицы посёлка. Снег искрился так, словно по нему были разбросаны тысячи мелких-мелких стёклышек. Попрежнему было холодно. Прищурившись, Григорий Александрович удовлетворённо засунул руки в карманы и не спеша спустился по ступенькам.

Да, зима благоприятствует лесорубам. Ни заносов, ни метелей. Правда, метели случались, но разве их сравнишь с тем, что было в декабре прошлого года? Пелевин хотел бы, чтобы морозы были ещё слабее. Чудак! Сразу видно, что человек в лесу недавно. Он беспокоится за трактористов, а ведь у них и тёплые гаражи, и кабины, и горячий обед на делянке. Попробовал бы уважаемый технорук в тридцатиградусный мороз лучковкой поработать, как довелось когда-то Григорию Александровичу. Снегу по пояс, топор отскакивает от промёрзлого дерева, на ресницах и бороде — лёд… Э, да что говорить! Другой нынче народ пошёл, избалованный. Каждому особые условия создан, каждый свои претензии предъявляет…

Разгулов дошёл до перекрёстка и остановился. Надо было бы на делянки съездить, узнать обстановку, но Григорий Александрович вдруг вспомнил, как вчера об этом же самом просил его Пелевин, и решительно повернул к конторе. Ну и хитёр же этот милейший Сергей Павлович! Разрешил Устиновой перейти на трелёвку с кронами, а сам укатил в Крутую Горку. В случае чего — пусть отвечает за всё Разгулов. Нет уж, взялся за дело, так доводи его до конца, нечего сваливать на других. И вообще — что он торопится? Так или иначе, инициаторами нового способа все считают снежнянцев, этого у нас уже не отнять. Пусть теперь пробуют другие. Выйдет — можно и у себя его применить, время терпит. Случись сейчас какая неувязка — сраму не оберёшься. И главное, во всём виноват окажется Разгулов. Пелевин-то догадался — уехал…

Сердито посапывая, Григорий Александрович размашистым шагом подходил к конторе. Здесь его ждали завхоз, бухгалтер, заведующий столовой, фельдшер медпункта, техник, руководивший строительством в посёлке. До полудня Григорий Александрович усердно разбирал и разрешал хозяйственные вопросы, касавшиеся жизни и благополучия более чем полутысячного населения Снежного. Он с увлечением занимался этим сам и требовал того же от других, не терпя равнодушия и небрежности в деле удовлетворения нужд лесорубов и их семей. Григорий Александрович чрезвычайно радовался, когда ему приходилось косвенным образом слышать отзывы посторонних людей о его хозяйственной деятельности: «Вот у Разгулова-то люди живут! Баня, и та у него городского типа, а в общежитиях голого брёвнышка не увидишь — всё обоями оклеено…».

После обеда, когда у Разгулова остался один завхоз, а кабинет без стука вошёл участковый механик. Он был заметно взволнован и ещё с порога заговорил:

— Григорий Александрович, принимайте меры. Ежели дальше так будут к технике относиться, то нам день и ночь в мастерской придётся торчать.

— Ничего не понимаю. В чём дело? — нахмурился Разгулов, сразу почувствовав недоброе. — Ты говори толком.

— Да как же, Григорий Александрович, опять трактор поломали. Начали возить лес с необрубленными сучьями и напоролись.

— Так и знал! — стукнул кулаком по столу Разгулов. — Кто напоролся?

— Дернов, чорт косоглазый…

— Прекратить! — в бешенстве крикнул Григорий Александрович механику. — Скажи Устиновой, чтобы прекратили… Подожди, я сам туда поеду.

Он вскочил со стула, стремительно вышел из кабинета. Завхоз тоже поднялся, укоризненно посмотрел на механика и сказал:

— Эх, ты! Не мог толком объяснить… Теперь он наделает шуму.

— А ну тебя к чорту! — отмахнулся тот и хлопнул дверью.

Григорий Александрович появился на делянке туча-тучей. Молча, даже кивком не отвечая на приветствия встречных, миновал электростанцию, рывком втиснулся в будку к Теребову, коротко приказал:

— Мастера ко мне, живо!

Перепуганный Теребов сорвал с гвоздя шапку и выскочил на улицу. Оставшись один, Разгулов прильнул к окошечку. Заметил, что на разделочной площадке работы как будто приостановились, хотя один из тракторов только что отцепил свежий воз. Невдалеке горела куча хвои, и девушки подбрасывали в неё новые охапки. Кто-то, кажется, Чердынкин, призывно махал кому-то рукой. А вот и Устинова. Разговаривает с рабочими. Чердынкин включил пилу, склонился над очищенным от сучьев хлыстом. Несколько девушек занялось подвезёнными деревьями, в воздухе замелькали топоры, обрубая лохматые ветки. К Устиновой подошёл Теребов, и она направилась к будке. Григорий Александрович, ожидая мастера, присел на верстак и остался на нём, когда вошла Устинова.

— Я вас слушаю, товарищ Разгулов, — стараясь говорить как можно спокойнее, сказала девушка, удивлённая тем, что начальник не ответил на её приветствие.

— Что же у вас тут происходит? — не глядя на мастера, заговорил Григорий Александрович. — Уже трактор умудрились поломать… — Он повысил голос. — Отличиться захотели? Ну, вот и отличились, куда лучше! Сейчас же прекратите всякие опыты, слышите? Подвозите лес, как раньше подвозили, и давайте мне