Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

как слесарю, просто было неудобно отказаться от этого дела: ведь Пелевин особо подчеркнул, что рассчитывает на его опыт. Однако в первый же вечер Теребов убедился, что кропотливая и грязная работа в мастерской ему не по нраву. Он мечтал проявить свои способности и показать этим гордецам, Куканову и Воронкову, как мало они смыслят в точной обработке деталей, но вскоре понял, что оба, и тракторист, и электропильщик, не зря учились в школе ФЗО. Для начала Теребову поручили сращивать отрезки троса и заодно научить Шурика, как это делается. Но Теребову не улыбалось терять своё преимущественное положение, как одного из немногих, умеющих сращивать тросы намертво (за что, собственно, его и ценили на лесопункте), и он выполнил поручение кое-как. Работу забраковали. А на следующий вечер Теребов не пришёл в мастерскую.

Чтобы не встречаться с ребятами, он не пошёл сразу в столовую, а отправился в общежитие, там переоделся, разыскал своего приятеля кондуктора Сидоренко и пригласил его поужинать вместе.

Сидоренко недавно сменился и, поглядывая на часы, в пятый раз перевязывал перед зеркалом один из своих ярких, необыкновенно пёстрых галстуков.

— Не могу, Юра. Спешу на свидание. В клубе встретимся. — Сидоренко снова прищурился на циферблат. — Этак часиков в десять, не раньше. Приходи без Маруси, я тебя познакомлю с одной девушкой… Танцует бесподобно.

«И где только он берёт такие галстуки? Как у циркового клоуна», — с неожиданной для себя неприязнью подумал Теребов.

— Познакомишь после, — сказал он. — Знаешь, мне хочется сегодня выпить. Настроение паршивое…

— Не удовлетворён жизнью? — иронически спросил Сидоренко. — Поругался с кем? Или выговор от Фалевского получил? Сто́ит из-за этого нервы портить!

— Да нет, не то, — поморщился Теребов. — Сам не знаю, отчего… Пойдём выпьем, что ли?

— Не могу. В первый раз встречаюсь с девушкой — и вдруг винный запах? Попозже — можно.

— Ну, и чорт с тобой. Подумаешь!..

В столовую Теребов пошёл один. Он был даже рад, что Сидоренко отказался. В сущности, им было бы не о чем говорить. Вообще всё здесь надоело. Уехать бы куда, что ли? Ну, чего ради торчит он тут, в Снежном, когда на другом лесопункте наверняка нашлась бы работа получше и можно было бы скоро выдвинуться? А здесь только и слышно: Куканов, Воронков, Милютина… Заставить бы Куканова точить пилы — кто бы его знал? Теперь же и Пелевин, и Устинова, и сам Разгулов носятся с ним, как с писаной торбой. Как же, новатор! Главная личность на потоке! А от слесаря разве не многое зависит? Было время, когда и он, Теребов, работал изо всех сил, но кто его оценил? Он снабжал вальщиков отлично наточенными пилами, а Воронков ставил рекорды. Воронкову досталась вся слава, а Теребов попрежнему в тени. С этими лебёдками тоже хитро придумали: Теребов их ремонтируй, а хвалить будут потом Куканова с Воронковым. Привыкли чужими руками жар загребать. Нет, Теребов на это не пойдет. Да и кто, собственно, может заставить его работать сверхурочно? А если Куканову и Воронкову больше всех надо, то и пусть работают…

Однако так рассуждать Теребов мог только сам с собой, высказать же свои мысли открыто он не решился бы даже Шурику. Несмотря на убеждение, что Шурик молокосос и способен лишь поддакивать старшим, Теребов чувствовал, что его доводы возмутили бы Шурика и довели бы их до ссоры.

Подавленный внезапно возникнувшим чувством одиночества, злобясь неизвестно на кого, он развязно вошёл в столовую.

За обеденными столами сидело несколько запоздалых лесорубов. Зал был ярко освещен, из приглушённого репродуктора неслась плавная мелодия вальса. Официантка в белом переднике подошла к Теребову, чтобы принять заказ.

Фамильярно подмигнув девушке, он небрежно сказал:

— Значит, так, Дуся: сначала выпить, потом закусить. Пару котлеток и стакан компоту. Я, знаешь, сладкое люблю…

— Хорошо. Только пить-то ради чего понадобилось? — неодобрительно спросила Дуся. — Ребята ваши, не переодевшись, в мастерскую ушли, а ты…

— А тебе что, моих денег жалко?

«Ишь, ты, всем до меня дело! — подумал Теребов; замечание официантки кольнуло его. — Вот назло возьму и напьюсь. А завтра на работу не выйду. Очень просто. Заболею и всё… Посмотрим, как вы без меня обойдётесь».

Он ещё ранее решил, что ночевать сегодня будет у Сидоренко, лишь бы не встречаться с ребятами, не отвечать на их вопросы. У них свои интересы, у него — свои. Пусть думают о нём, что хотят. В конце концов он волен поступать, как ему нравится, и никто не обязывал его давать отчёт в своих поступках таким же рядовым лесорубам, как и он.

Теребов не успел ещё выпить стопку, когда в зал вошёл Дернов. Он был в рабочем комбинезоне поверх телогрейки, в кожаных рукавицах, с тёмными пятнами на подбородке. Завидев тракториста, Теребов обрадованно крикнул:

— Виктор! Иди сюда, садись за компанию. Дуся, принеси-ка ещё стаканчик.

Дернов поспешно снял рукавицы и шапку, приблизился к столику, подозрительно покосился на водку.

— Этого мне не надо, — решительно заявил он. — Завтра у меня будет голова болеть, а с больной головой много не наработаешь.

— Да ладно тебе! Подумаешь, велика доза — полтораста граммов! Сколько ни работай, всё равно никого не удивишь. Между прочим, ты откуда так поздно?

— С машиной возился, — неохотно ответил Дернов. — Из гаража прямо сюда.

— Стараешься, значит? — усмехнулся Теребов. — Куканова догнать хочешь? Зря стараешься, ничего не выйдет. Ему, брат, всегда помогут вырваться вперёд, а тебе много ли помогли?

— И мне помогли бы, да я сам не хотел. Думал, без них справлюсь. По-твоему, Куканова догнать нельзя?

— Да нет, не в том дело, что нельзя, — замялся Теребов. — Но ведь он у вас бригадир, ему равняться с тобой неинтересно, и Устинова на тебя иначе смотрит. Я же видел, какой она тебе нагоняй дала за грязную машину.

Дернов принял от официантки тарелку супу, отхлебнул несколько ложек и, не поднимая глаз, сказал:

— Придирается ко мне, это верно. Зотов хоть и часто ругался, но в каждую щель не лез. А Устинова прямо-таки проходу не даёт.

— Вот, вот, — ободрённый поддержкой и возможностью высказаться откровенно, торопливо подхватил Теребов. — Мелочи она видит, а настоящего руководства нет. Подожди, мы ещё сто раз пожалеем о Зотове. Он хоть и неучёный был, да дело знал. Ей-богу, зря его на курсы отослали. Начальство, наверно, хотело сделать лучше, а вышло наоборот. При Зотове наш поток иногда и на второе место выходил, а при новом мастере мигом на последнее скатились. Многие радовались: Устинова, мол, четыре года училась, всю технику изучила, она дело поставит. Ну, и поставила. Вчера мы только сто десять