Огни в Снежном - Николай Васильевич Угловский

кубов отгрузили, а сегодня, пожалуй, и этого не осилили. Устиновой главное — учёность свою показать. Вот она и придирается. Подумаешь, грязный трактор! Ты ведь не по асфальту ездишь. Смешно… Если бы не технорук, у неё и подавно всё прахом пошло бы. На одном Куканове далеко, брат, не уедешь, а на других она ноль внимания… — Теребов в возбуждении поднял стакан, насмешливо проговорил: — Ей-богу, давай выпьем, Виктор! Чего ради ты из себя непорочную деву изображаешь?

Дернов нерешительно покосился на буфет, потом на аппетитно пахнущие котлеты, вздохнул и сказал:

— Нет, не буду. Завтра разговоров не оберёшься, ежели ребята узнают. И так уж меня два раза на собрании обсуждали.

— Разговоров испугался! Эх, ты… А ещё тракторист… Ну, и что из того, что обсуждали? Тебя от этого не убыло. Ладно, уговаривать не стану. Будь здоров. — Теребов, стараясь не морщиться, выпил водку и, позабыв закусить, вполголоса продолжал: — Ты думаешь, мы не знаем, как Устинова сюда попала? Говорят, Пелевин сам её в тресте сагитировал сюда приехать, а Зотова насильно учиться отправил. Что ж, девушка она ничего… Да только мастера из неё ему не сделать, уж это точно. Говорят, Пелевина послезавтра в леспромхоз вызывают, посмотрим, как она без него управляться будет.

— А ты что о ней беспокоишься? — перестав есть, спросил Дернов. — Тебе легче, что ли, станет, если Устинова не управится? Сам-то ты как в своей будке управляешься? Говорят, пилы как следует заточить не можешь, а ещё над мастером злорадствуешь…

— Я могу, да не хочу, понял? — раздражённо сказал Теребов. — Есть разница?

— Действительно, разница большая, — многозначительно подтвердил Дернов. — С этого бы сразу и начинал. Тогда на кой чорт тебя на работе держат?

— А я и не собираюсь тут всю жизнь в будке сидеть, — выкрикнул Теребов. — Это вы с Кочергиным, как слепые щенки, за Кукановым тянетесь, да и на это у вас силёнок нехватает. А я в любом месте первым буду, если захочу. Слесари везде нужны.

— Слесари нужны, да болтуны вряд ли кому понадобятся. Думаешь, в другом месте тебя не раскусят? Живо, брат, поймут, что ты за человек. Был болтун, болтуном и остался. Выпил и давай воображать. Слесарь! — презрительно сказал Дернов и резко отодвинул от себя тарелку.

— Ну, и катись отсюда, чумазый, — сквозь зубы процедил Теребов, не найдя более веского ответа. — Брюхолаз несчастный…

— Знаешь, стукнул бы я тебя, да рук марать не хочется. Уж как-нибудь в другой раз, — медленно поднимаясь со стула, ответил Дернов.

Когда Дернов вышел, Теребова сильнее прежнего охватила бессильная злоба. Он злился на себя за то, что напрасно понадеялся на сочувствие Дернова и был с ним не в меру откровенным, злился, что придётся сегодня ночевать у Сидоренко, а не дома, что никто, даже этот тупица Виктор, не понимает его. Удивительно, как мало самолюбия у таких людей, как Дернов. Он и в школе ничем не выделялся и, наверно, не стремился выделиться, так и здесь будет всю жизнь играть вторые роли, хотя и тщится чего-то достигнуть. Серенький, заурядный человек. И дёрнуло же Теребова связаться с ним! Ну, да всё равно. По крайней мере, он теперь знает, что у него есть только один друг — Сидоренко. Конечно, Сидоренко тоже ничего не поймёт, зато и возражать не станет.

Куда же пойти? Теребов хотел сегодня напиться, но он не мог больше пить в одиночестве. Обещал Сидоренко прийти к десяти часам в клуб, но его не тянуло туда, даже мысль об этом показалась Теребову противной. И ночевать он пойдёт домой, потому что, как ни стыдно было ему смотреть в глаза ребятам, одиночество было ещё невыносимее. И из Снежного тоже никуда не уедет, ведь неизвестно, как его примут в другом месте и дадут ли такую же спокойную работу, какая у него была здесь…

Может быть, сходить к Марусе? Но Теребов не любил её и обычно встречался с нею только на танцах. Теребова влекло к Зиночке Ветровой, и когда он думал о ней, его взгляд становился нежным и грустным. Грустным оттого, что он знал о её любви к Володе Воронкову и не надеялся на взаимность. Быть может, когда к Володе приедет невеста, отношение Зиночки к Теребову переменится, но пока он не смел и помышлять о том, чтобы открыть ей своё чувство. В мыслях о Зиночке Теребов был другим человеком — робким и серьёзным, каким его не видел никто. Он прощал Зиночке всё — и любовь к Воронкову, и обидное подшучивание над ним, Теребовым, и то, что она восхищалась Кукановым и дружила с этой придирой Женей Милютиной. Он не знал, что ему нравилось в ней, — независимость характера, или привычка надувать при разговоре губки, весёлое озорство, или звонкий, чистый голос. Теребову было очень тяжело скрывать ото всех свою любовь, но не будь этой любви — многое бы в жизни для него померкло. Неужели и Зиночка, как Дернов, считает его болтуном? Неужели и она может подумать, что он попросту завидует Воронкову и Куканову, потому что сам не способен работать так, как они?..

Краска стыда залила лицо Теребова. Он покосился по сторонам и был рад, что в зале уже никого не осталось. Дуся вытирала тряпкой дальний столик, и Теребову показалось, что она всё время наблюдала за ним. Он боялся поднять глаза, опасаясь увидеть её усмешку. Наверно, она слышала весь разговор с Дерновым и передаст его подругам, а завтра о нём будет знать весь посёлок. Чорт дёрнул Теребова за язык! Не с Дерновым и не с Сидоренко нужно было говорить о том, что накипело на душе, а с Зиночкой. Да, Зиночке он высказал бы всё, и пусть она судит о нём, как хочет. Она бы разобралась, в чём он прав, в чём не прав. А главное — ей бы он поверил и сделал бы так, как она бы посоветовала.

Теребов понимал, что такой разговор вряд ли когда состоится. Но он хорошо знал Зиночку и попытался представить, как бы она ему ответила, если бы хоть немножко его любила. В сосредоточенной задумчивости он просидел за столиком полчаса и поднялся только тогда, когда в зале погасили свет.

XII.

Только что ребята пришли из мастерской. Был десятый час. Когда друзья шли домой, каждый мечтал поскорей лечь на койку и отдохнуть. И каждый, придя в общежитие, забыл о своём намерении. Куканов, раздевшись, устроился с книгой у печки. Шурик засел за отгадывание кроссворда в «Огоньке». Вскоре, увлёкшись,