Токсичная невестка - Соня Дивицкая

еще ждала какой-то случай, торжественный, в нашем захолустье. Песец, мутон, шиншилла, норка… – гуляем, девочки! Давайте соберем весь зоопарк! А где меха, там непременно драгоценности, так нас в рекламе научили. Посмотрите на главную улицу любого крупного города, какие там магазины? По четной стороне – меха, меха, меха, по нечетной идет ювелирка. Шуба и золото – это у нас в городке не просто вещи, это статус. Надела шубу, нацепила брюлики – и все, завидуйте, соседи, я удачно вышла замуж.

У Лидочки была шкатулка с драгоценностями, довольно увесистая, Лидок мне как-то ее показала, похвалилась, что там новенького Левушка ей подарил. Не помню, что там было, у нее в шкатулке, куча всякой ерунды… Колечки, сережки, цепочки, камушки, браслетики… Весь этот ширпотреб, который так мило блестит в витринах под специальным завлекающим освещением, Лидок считала красотой и отправляла к себе в шкатулку небрежным сытым жестом. Шкатулка придавала ей особый шарм. «У девушки есть драгоценности, значит, девушку ценят» – так наши клуни считали.

Я помню когда-то статейку писала, по психологии, пыталась выяснить, почему у нас даже бедные женщины, у которых нет денег на нормальную зимнюю обувь, покупают себе золотые бирюльки. На машину для мойки посуды у нее денег нет, на гинеколога ей жалко, на стоматолога хорошего не набрала, а на цепочку золотую она потратилась. Я разгадала этот феномен. Шкатулка с драгоценностями – это у нас такой своеобразный женский символ, как у мужчин бывают свои фаллические символы, так и у женщин тоже. Шкатулка с золотишком – это такое ненасытное лоно, которое готово поглощать дары и жертвы, и самого дарителя с потрохами.

Нет, я не извращенка, я просто вам напоминаю, что Лидок была замужем не за олигархом и даже не за Людвигом с цветочного рынка. Лева работал в медицинском колледже, преподавал математику, с зарплаты педагога, сами понимаете, в ювелирном магазине не особо разбежишься. На подарки любимой женщине он зарабатывал у себя в гараже ремонтом и продажей подержанных машин.

«Однова живем!» – боевая старушка и его приучила к транжирству. Левушке нравилось дарить подарки, он загорался, когда Лидок вытягивала у него деньжонки. Это было частью сексуальных отношений. «На бусики» – так называется игра. Левушка с деньгами расставался легко, но, как вы сами понимаете, мужчина – не слон, стоя спать не может он, и работать больше, чем длится световой день, тоже.

Сколько стоит время, Лидок никогда не задумывалась. Ей было жалко заплатить мастерам за ремонт, уборщице за генералку, долги возвращать она не любила, «берешь чужое, отдаешь свое», зато «на бусики» у мужа брала спокойно. Лидок не понимала, что за бусики он отдает не деньги, за бусики он отдает неделю жизни, ту самую, которую пролежал под чужой тачкой. Ну, кто же думает об этом? Кто считает трудодни, когда приводит мужа в магазин? Никто не думает про время, все думают про соседку Маню и про подругу Таню, которые сдохнут от зависти, когда ты прохиляешь в новой шубке, в новом платье, на новых каблуках, с новой сумкой…

В итоге каждый год Лева собирал для любимой жены новый шкаф. Когда они переехали из Танькиной квартиры в Лидушкин домик, у них было всего два шкафа, один в спальне, другой в прихожей, а через десять лет в каждую стену небольшого дома был вмонтирован гардероб, и даже возле окон были узенькие полки с мелочами, вазочки, рамочки с фото, противные фигурки и цветочные горшки загораживали свет. А между прочим, домик был чудесный, на тихой улице, недалеко от центра, на улице березы шелестят, из этого местечка можно было сделать райский уголок, примерно, как у Мастера и Маргариты. Не знаю, для чего Лидок все превратила в склад.

От шкафов и вещей было тесно, мне казалось, что я не в комнате, а реально в кладовке. Вздохнуть было негде, свободного места не осталось, подоконники занимали цветы, из-за этого было темно, свет горел, и на улице было солнце, но казалось, что мы сидим в потемках. Плюс портьеры, в небольшой зал Лидок повесила дорогие тяжелые шторы, эту бордовую мерзость с кистями. Эта мерзкая люстра из фальшивого стекла с висюльками, китайская подделка под советский китч, давила на макушку, потолок был низкий. И так по всему дому, на кухне полочки, стаканчики блестящие с ужасным золотистым ободком, и в ванной вечные флакончики, бутылочки и баночки рядами с тошнотворным сладким запахом, от которого хочется выбежать голым на свободу, на воздух, и, полотенцем кое-как прикрывшись, с голой жопой, ничего не забирая, бежать, бежать, бежать, бежать…

Мы ждали Леву, он что-то там доделывал срочное у себя в гараже. Лидок накрывала на стол, Роз Михална, как водится, ее умоляла:

– Не надо, деточка, не колготись, ради бога. Мы на минутку, только чай…

Она хотела видеть сына, Лидушкин юбилей, подарок был только повод для Роз Михалны, чтобы к нему заскочить.

Лева к нам вышел, вытирая руки полотенцем, и улыбнулся вкрадчиво и мягко, одними глазами, как он обычно улыбается перед тем, как пошутить.

– У нас юбилей… – он сказал. – Сотенку отмечаем! Сто пар обуви. Лидок ревизию устроила, насчитала девяносто девять… И вот купили ей на день рожденья сапожки юбилейные.

Лидок не замечала опасную иронию, она кокетливо отмахнулась, ей было приятно, что она обладательница сотни пар обуви.

– Девять шкафов, – это Лева как раз и посчитал, не думайте, что я сама ходила по чужому дому и считала сундуки.

– Девять шкафов – и ничего не помещается. Вот, думаю, куда бы еще десятый втиснуть…

– И все равно выйти не в чем? – подмигнула ему Роз Михална.

– Да… И выйти не в чем! – засмеялся Левушка.

Лидок показывала новые юбилейные сапоги, это были элегантные французские сапоги из черной тонкой кожи, на высоком каблуке, на ее ноге они сидели очень хорошо, стройнили, мы сапожки похвалили…

– Только не знаю, куда в них пойти, – вздохнула Лидок, – Лева никуда не хочет.

Бедная девочка… Она еще не понимала… Лева хочет! Лева хочет свалить на фиг отсюда, он все время смотрит в окно, ищет выход из этой ловушки. В доме, где девять шкафов, кажется, что все двери забаррикадированы. Мы сами ерзали на стульях, и мне, и Розе еле удавалось удержаться, чтобы не сказать ему: «Тикай! Чего ты ждешь? Вставай сейчас же и беги отсюда!» Никто не мог понять, почему он застрял в этом доме. Пятнадцать лет! Как быстро они просвистели! И жизнь уходит в шкаф, в очередной шкаф, куда уже не помещаются тряпки и валятся на голову, когда ты их пытаешься утрамбовать на верхней полке, а Левушке хотелось, чтобы открыл – и на тебя посыпались детские ботинки…

Однажды мы ходили вместе за игрушками, Лева помогал нам с сыном выбирать железную дорогу. Он провозился в магазине целый час, пересмотрел все рельсы, все вагончики. Пока они там ковырялись с паровозиками, я прихватила в книжном Винни Пуха, с нашими старыми иллюстрациями, на углу у гастронома мы купили мелких живых карасиков у мужичка, Антон отвез нас всех в Зеленый домик запускать железную дорогу. Я открыла дверь в сад, чтобы в доме не воняло жареной рыбой, и Антон опять вспоминал, что в детстве у него не было игрушек, что он играл в сломанные машинки старшего брата, а Лева говорил: «Неправда, я машинки не ломал…» И тут пришла Лидушка, зелененькое брюшко, довольная, благоухающая, в новом платье, такая красивая, что даже мой маленький сын ей сказал, что она очень и очень красивая.

– Котенок!

Она его погладила, почмокала, немножко посидела с нами и забрала Леву домой.

25

Так чисто, что плюнуть некуда

Серьезные мужчины хотят не жрать, а жить, то есть двигаться. И хотят, чтобы эта жизнь никогда не кончалась.

Я представляю, как сейчас некоторые разорались… «А что, я голая должна ходить? Не надо придираться к человеку из-за тряпок! Не надо судить по одежке! Может быть, мы все должны быть лахудрами как Соньчик?»

Да, я лахудра,