Путешествие в Тибет. Жизнь, нравы, обычаи - Сарат Чандра Дас

нескольких ослов, тем не менее, Тун-чэнь не позволил мне застрелить ее. В Нэсаре на холме, возвышающемся над деревнею, находятся изящно построенный храм и несколько маленьких башен, посвященных лесным богиням, или Мамо. На стенах мани-лхакхана и на башнях, построенных на холме, красуются изображения Шэньрэзига[168] и Падма Самбхавы. Немного далее этой деревни мы встретили четырех кхамба, вооруженных длинными прямыми мечами; это, без сомнения, были разбойники. Их костюмы и наружность указывали, что это были уроженцы Чжярона (Gyarong), в провинции Маркхам, в восточной части Тибета[169].

В 5 часов мы прибыли в Донцэ[170]. Монастырь, где в настоящее время пребывал министр, расположен на скалистом возвышении, поднимающемся приблизительно на 300 футов над деревней. По каменным ступеням мы достигли ворот, находящихся в разрушенной теперь отчасти стене монастыря. Здесь меня встретил паж министра и провел в восточную комнату апартаментов своего господина, которая была отведена для меня. Не успели мы напиться чаю, как министр прислал просить меня к себе. Захватив с собой два шарфа и пару рупий, мы отправились в гостиную и с низкими поклонами приблизились к его святейшеству. Он прикоснулся своею рукой к нашим головам и возвратил нам поднесенные нами шарфы, обвязав их вокруг наших шей; затем его святейшество милостиво осведомился о нашем здоровье и спросил, не пришлось ли нам испытать больших лишений и затруднений в пути. Мы в кратких словах рассказали ему о наших невзгодах, перенесенных в снегах, и о чудесном спасении в Таши-рабка. «Милостию трех святынь[171], – прибавил я, – мы преодолели все трудности, и теперь мы бесконечно счастливы, что наконец можем предстать пред очи вашего святейшества». Министр выразил сожаление по поводу испытанных нами бедствий, а также свое удовольствие по случаю нашего благополучного прибытия после 3-летнего отсутствия. Затем он отправился на молитву, отдав сначала приказание оказывать нам всяческое внимание. Перед нами были поставлены большие блюда бисквитов, хлеба, фруктов и мяса, а в наши чашки был налит чай из чайника самого министра в знак особого его к нам расположения.

28 декабря

Когда мы окончили чаепитие, явился паж Качань Гопа просить нас к министру, которому мы подробно рассказали о нашем путешествии. Выслушав внимательно мой рассказ, министр сказал: «Я не могу понять, Пундиб-ла, почему вы избрали такой опасный путь – на Канла-чэнь и Таши-рабка, тогда как в паспорте, данном вам три года тому назад, вам было разрешено возвратиться в провинцию Цан через Кхамба-цзон. Или, может быть, местные власти этого города недостаточно хорошо обошлись с вами во время вашего обратного путешествия в Индию?» Я ответил ему на это, что я побоялся тех затруднений, которые мог бы причинить сиккимский дурбар по совету Пходан-ламы, вызвавшего в последнее время много беспорядков в Сиккиме. На это министр опять заметил, что нам не было никакой необходимости предпринимать такое трудное и опасное путешествие через область Тинри-цзон, раз у нас был от великого ламы паспорт, разрешавший нам перейти через Лачаньский перевал, который доступен и не занесен снегом. Затем, после короткой беседы, министр удалился в свою часовню (комнату для созерцания).

29 декабря

Сегодня мы имели свидание с министром в ньихоге, на крыше Цуг-ла-кхана, над которою был устроен балдахин[172]. Его святейшество сказал мне, что со времени последнего моего посещения Тибета он написал два больших тома по истории философских школ в Тибете и что теперь это сочинение печатается в монастыре Намрин. При этом он показал нам рукопись второго тома и прочел из нее несколько отрывков.

30 декабря

После завтрака мы с Учжень-чжяцо отправились на поклонение божествам (чой-чжал), взяв с собою в качестве жертв связку курительных свечей, на две таньки очищенного масла и около дюжины шарфов. Спустившись по крутой лестнице, мы пришли к преддверию залы для собраний (ду-кхан) Цуг-ла-кхана. Портик обращен фасадом на восток; его деревянные раскрашенные колонны имеют резные капители самой фантастической и живописной формы; стены расписаны фресками с выпуклыми изображениями 16 стхавир (натэнь-чудуг)[173]. Эти изображения великолепно раскрашены, но в гораздо более простом и грубом стиле, нежели можно видеть в Индии, хотя толстый слой лака, которым они покрыты, несколько скрывает их недостатки, если только не присматриваться к ним очень внимательно.

Самою замечательною частью здания является пол, красиво выложенный камешками, затем гладко убитый и представляющий блестящую поверхность[174]. Ду-кхан имеет около 25 фут. в длину и 20 фут. в ширину. На алтаре с великолепными резными украшениями, сделанном из дерева и металла, вдоль северной и юго-западной частей здания расставлены статуэтки божеств; главные статуи стоят в отдельных нишах. Большая часть статуй очень стары; сделаны они из позолоченной меди, называемой сэр-зан («позолоченная медь»), и отличаются очень тонкой работой. Статуя повелителя (Чжово) Будды сделана, как сказал мне Тун-чэнь, одним великим индийским буддистом в подражание большой статуе Шакья-туба в Лхасе[175]. Основатель монастыря Чжэ Лха-цунь обратился однажды к богам с просьбою, чтобы они ниспослали ему искусного художника, который мог бы сделать изображения для вновь построенного монастыря; вскоре затем Донцэ посетил один индиец, сделал описанную выше статую и возвратился в Индию. Рассказывая это, Тун-чэнь спросил меня с улыбкой, не воплощение ли я этого индийского буддиста, и я был польщен, что к моим соотечественникам относятся здесь с таким уважением и почитанием. Учжень-чжяцо падал ниц перед каждым изображением и прикасался своей головой к их ногам или телу; я же выражал свое благоговение перед этими святынями, прикасаясь головой к их правым рукам, чтобы получить таким образом их благословение (чяг-ван). Мои спутники шептали мантры и возносили свои моления, в то время как я чувствовал благоговейную благодарность одному лишь Всевышнему Властителю, милосердное провидение которого позволило мне прийти невредимым так далеко.

Крыша ду-кхана поддерживается двумя рядами деревянных колонн, на артистически сделанных капителях которых висели щиты и колчаны, полные стрел, – оружие дхармапал[176], которым они защищают буддизм от демонов и еретиков. С потолка залы спускались богатые китайские парчовые ткани с великолепно вышитыми на них серебром и золотом драконами. Среди различных картин, находящихся здесь, самая интересная – это изображение первого далай-ламы, Лобзан-чжяцо, который представлен принимающим Тибетское царство от монгольского завоевателя Гуши-хана[177]. Его первый министр, знаменитый Дэси[178] Саньчже, изображен сидящим по его левую руку и воздающим благодарение великодушному князю за щедрый дар, поднесенный его трижды святому повелителю. Здесь мне показали трон, предназначенный для министра.

Напротив этого трона, у верхнего конца второго ряда мест, приготовленных для монахов, стоит кресло вышиною в три фута, на котором восседает во время богослужения главный лама монастыря. В этом зале имеется помещение почти для 80 монахов, и мне говорили,