Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

предположения, оказалось – ничего особенного, просто пришёл адвокат. Основательный Александр Григорьевич стал живо интересоваться, как себя чувствует его подзащитный, надо сказать, что появился он в тюрьме на десятый, день заключения и, конечно же, узнав, что в его отсутствие с Ветлицкого выжато аж четырнадцать «лже-чистосердечных признаний», вполне в духе исполнителя домашних спектаклей, воскликнул:

– Андрей Андреевич, что вы с нами делаете?

Конечно, вопрос такого рода был задан от души, но с учётом столь запоздалого появления адвоката в тюрьме он не показался Андрею искренним на сто процентов, ведь не этому благополучному бородачу было страшно и больно, тем паче он сам в стенах данного заведения дослужился до подполковника, правда, на политической работе, хотя в этом тоже есть свои плюсы. Именно стараниями Александра Григорьевича были отведены от Андрея значительные неприятности, которых точно бы не избежать, окажись на его месте какой-нибудь другой защитник…

– Спасался, из нескольких зол выбирая меньшую, – ответил Ветлицкий опечаленному адвокату и, расстегнув рубашку, показал ему грудь – сплошной синевато-лиловый кровоподтёк. Нужно отдать должное, Александр Григорьевич проникся к страдальцу неподдельным сочувствием, и хотя Андрей упросил его не подавать заявление на медицинскую экспертизу (тюремщиков страшился), но защитник всё же дела этого так не оставил, а вскоре и Хельга Степановна неожиданно появилась в тюрьме, даже с «видеоинженером», наверное, затем, чтобы заснять триумф её сыскных способностей, однако, услышав отказ давать показания со ссылкой на 51-ю статью Конституции, тотчас остановила видеозапись и произнесла:

– Поднимите рубашку…

Значит, адвокат всё-таки ей предъявил претензию… Андрей поднял. Глаза у Хельги полезли на лоб.

Несмотря на утверждения знатоков, что синяки сходят быстро, эти рассасывались едва ли не месяц, и почти весь январь Ветлицкий ничего не делал, просто проводил время с такими же, как и он, заключёнными, правда, те знали, за что сидели, Андрей же… за что – знал, а вот за кого – нет! Куда исчез тот, кому положено было нести заслуженное наказание, может, уехал, может, умер?

А знакомый писатель, любитель выпить, но человек вполне серьёзный и обязательный, как-то окликнул Андрея у пивного ларька, он был с женой, и те подошли к нему неохотно. Приятель отвёл Ветлицкого в сторону и, страстно жестикулируя, стал объяснять:

– Понимаешь – я его выследил, того мужика, который бил женщин. Он живёт на Пушкина, точно как в ориентировках. По городу ходит как ни в чём не бывало, надо сказать об этом моему знакомому в органах…

– Скажи, – согласился Андрей с ним, а сам подумал, что если и этот не тот, то лучше бы доморощенному Шерлоку Холмсу помалкивать…

Но до встречи у пивного ларька было ещё далеко, а между тем тюремная братия жила своей обычной жизнью: кто-то уходил на этап – в колонию, в городской изолятор, кто-то заезжал к нам. Продукты постепенно заканчивались и даже «первая семейка» перешла на баланду, но случалось, что с кем-либо из осужденных «заходил» в камеру приличный баул, тогда Пьяный развивал кипучую деятельность: хорошие сигареты, если такие имелись, – направо, плохие или табак – налево, то есть на «общак», и любой мог курить сколько хочет. Правда, изредка Игорь возмущался:

– Курите, как перед расстрелом!

Но «смертники» пропускали мимо ушей справедливое замечание «старшого». Вообще в «колхозе», каковым являлось скопление столь разнообразных личностей, существовало правило: ничего не оставлять на завтра, что можно употребить сегодня. Касалось ли это еды, курева или спичек…

Нет, каждый курил, когда ему хочется, и о рачительности мало кто думал. То же и с продуктами: если на столе появлялась «дачка» на два килограмма – она съедалась мгновенно, если на десять, то и ту «убивали» тотчас.

– На «хозяйских» харчах не пожируешь, – поучал Андрея заехавший в камеру после суда Юрка-толстый, мужчина лет сорока, спокойный и основательно вознамерившийся отсидеть все положенные ему пять лет. – Да, не пожируешь, но и дуба не дашь, а если учесть, что «хату» ещё и с воли греют, то и вообще жить можно… хотя контингент, с которым Андрей сидел, состоял в основном из тех, на кого давно уже махнули рукой родственники: ушёл на этап Сашок, тот самый, который сочинял стихи своей горячо любимой жене, забрали Москвича. Нужно сказать, что перед самым его уходом, это было ещё до той «варфоломеевской» новогодней ночи, когда Ветлицкого избивали, Юрка, как последняя, хоть и слабая, надежда Ледогора, подсел к Андрею, чтобы тоже провести душеспасительную беседу, убеждая написать «явки», но вместо этого он под шумок магнитофона стал вводить мало чего понимающего в тюремных порядках новичка в курс невольничьей жизни.

– Это нехорошая «хата», – говорил он, настороженно косясь на Ледогора, развалившегося напротив на своей «шконке», – есть так называемые «людские камеры», где ты, как интеллигентный человек, не будешь горбатиться наравне со шпаной, делая уборку и прочее… где мало сквернословят, где не позволяется сотрудничать с «красными» и вообще с «ментами». Ты ещё увидишь, если здесь задержишься, как «шестёрки» давят на тех, с кого нужно заполучить признание либо навешать на него чужую вину… – Музыка стихала, и Юрка-Москвич переключался на другое, потом, дождавшись, пока Пьяный сменит кассету, продолжал: – Я побывал во многих «хатах», и здесь, тоже не в почёте, а всё почему? Да потому, что не отдал джинсы Ледогору, силой он их забрать побздёхивает, но злобу на меня затаил, боюсь, что перед отправкой на этап изобьют… Ты, Андрей, если вызовут к Ивановичу, скажи, мол, Москвич просил перевести его в другую камеру…

Ветлицкий стал Юрку разубеждать, говоря, что Ледогор больше играет под крутого, а сам действительно труслив и осторожен до упора. Так оно и было на самом деле, Андрея он бил больше для близира, вот разве что спать не давал, зато Ком… После, когда с Игорем разговорились, Ветлицкий сказал ему об этом, и «смотрящий» принял такие слова как бы за похвалу.

– Ты, Андрей, скажи Ивановичу при случае, что Ледогор и Цыган – слабаки, а у меня ты сразу раскрутился…

Прекрасно понимал Комков, что делает, но, встав однажды на «красную» дорожку, больше уже свернуть с неё не мог, да и не стремился, побаиваясь охранников, вернее, оперативников, с товарищами же по камере был крут… Как-то на ИВС в припадке откровения он поделился с Ветлицким соображениями на этот счёт:

– Мразь эту уголовную я вполне презираю, ты же страстотерпец, но жалеть всякую шушеру не стоит, ещё увидишь, как я их всех держу, как они передо мною на «цырлах» ходят.

Будучи в хорошем настроении, особенно когда удавалось, возвращаясь с этапа, разжиться «травкой», Ком подзывал Водяного:

– А ну,