Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

Тридцатилетний парень, бывший механизатор, который попал за то, что украл три рулона рубероида, но на суде стал ругаться матом, получил пять лет и теперь состоял в услужении у таких, как Игорь… Включалась соответствующая музыка, и Водяной отрывался в диком танце, соединяющем в себе твист, чарльстон и разные прочие буги-вуги с элементами па из репертуара первобытных охотников…

После того как Водяной заканчивал танец, он подходил к Игорю и просил у того сигаретку или щепоть чаю.

– Пьяный, отсыпь чёрту за труды. – Вальяжным жестом Ком показывал в сторону плясуна.

– Опять Пьяный, всё Пьяный да Мразь, а у нас чай с неба не сыплется, – изображал из себя делового «совёнок».

– Ладно, не жадничай, сам-то небось весь сахар «убил»?

– Какой сахар, сколько его там было? – оправдывался Пьяный.

– Убил, убил, – подпевал Кому дружбан проворовавшегося завхоза, Женька – Мразь. – Он жрать здоров, не успеешь оглянуться, как банку «приговорит».

– Я и тебя уделаю за такие слова, – бросался Андрей на сокамерника.

– Чур, чур, – кривлялся Женька, – я не сука, молчать не буду.

– Тресни ему, Пьяный, по «дыне», чтобы не шестерил, – советовал Игорь.

– Всех заложу, – продолжал дурачиться Мразь. – «Сколько было?» – голосом оперативника вопрошал он. – «Один!» – сам себе отвечал, показывая между тем три пальца, Женька. – Я не сука, молчать не буду.

Смотреть на эти кривляния было тяжело, что-то надломленное, пропащее сквозило в напускном бодрячестве уголовника. Когда Андрей вернулся из Красногорска, то Мрази в камере уже не было.

– Забрали в Песчанку, спецтюрьму для таких скотов, – сказал Костя – «Наркоша», и вообще «старичков» в «нехорошей хате» осталось мало. Майор опять залетел в карцер, Водяной ушёл в зону, Кислый – на больничку, Только Пьяный, да этот – великовозрастный балбес, сидевший за то, что натаскал в дом с чужих огородов маковой соломки, вот и расхлёбывал теперь кашу, которую сам же и заварил.

– Меня Иванович тут маленько вздрючил, – пожаловался он.

– За что?

– Да кто-то ему наплёл, вроде бы я масти вскрывал: кто «красный», кто еще какой… оперу не понравилось, вот он и выспался на мне.

Теперь, когда все плохое понемногу стирается из памяти, то время все еще кажется Андрею самым страшным и неподдающимся никаким объяснениям, но думается, что прошёл он тогда, словно по лезвию ножа… Конечно, рядовые исполнители воли своих наставников зла не держали, как тогда Пьяный сказал: «Не сердись, Андрюха, не по своей воле…» – по чьей, уточнять не стал, то же самое и Комков, когда Иванович от греха подальше переводил Ветлицкого из «хаты», где верховодил Игорь (он, зная, что скоро Андрея выпустят на волю), то же оправдывался, что, дескать, лично меня не бил… Вспомнил и вечно придуряющегося Женьку – Мразь. Действительно, было в его вихлянии что-то противоестественное человеческой сущности, а вот поди ж ты, увидев на нем кожаные перчатки, не стал отбирать или нагло выклянчивать, а предложил на обмен шерстяные варежки, которые сам связал, используя вместо крючка «пастик», то есть стержень от шариковой авторучки. Ветлицкий без сожаления обменял их, тем более в изоляторе Ком уже предлагал поменяться на похожие, но потом почему-то передумал. Хотя Андрею было всё равно, в зону он не собирался, просто не верил, что позволит себе дожить до суда и заключения.

Ночное уравнение с тремя изестными

После нежелания Ветлицкого выступить перед видеокамерой с очередным поклёпом на себя оперативники не оставили надежды как-нибудь ещё повязать его с теми «явками», которые они уже получили… Однажды, уже затемно, зимний день короток, Андрей как раз сидел в следственном боксике тюрьмы с адвокатом, то есть приезжали они оба, но пока один занимался с каким-то своим подзащитным, второй разговаривал с Ветлицким. Нового в тот вечер Александр Григорьевич не сказал тому ничего, но после их ухода Андрей прождал часа полтора, пока на пороге боксика не показался дежурный, но повёл он подследственного не в подземный коридор тюрьмы, а к выходу, в тот самый дворик, куда спячивает автозак с заключёнными, когда их завозят в СИЗО.

Миновав решётчатую железную дверь, подошли к какому-то зданию, скорее всего, к тому, в котором находится охрана внешнего досмотра, перед воротами.

Открыв входную дверь, Андрей заметил в глубине коридора двоих, которые сначала сделали попытку как бы спрятаться, но, поняв, что их увидели, нахально уставились на меня, причём один из них – городской опер, второй же, тот самый «видеоинженер», так вот Семён недобро усмехнулся и многозначительно поднял кверху палец, мол, понимай как знаешь, но ничего хорошего эта встреча для бывшего клиента горотдела не сулила. Дежурный толкнул дверь слева, и Ветлицкий с охранником оказались в небольшой комнатке, слабо освещённой только светом настольной лампы. За столиком, на котором лежали какие-то бумаги, сидел Иванович, что Андрея порядком встревожило… Он осмотрелся, предчувствуя какой-то подвох во всём том, что сопутствовало появлению в тюрьме оперов и этого стола с бумагами, за которым сидел местный «командир».

– Садись, – кивнул Иванович на стул, который стоял у противоположной от него стороны стола. – Итак, ты не собираешься, надеюсь, сейчас отказываться от того, что уже однажды сообщил мне? – спросил старлей, и в голосе его послышались зловейие нотки, как принято говорить в таких случаях про подобную интонацию.

– Не собираюсь, – сказал Ветлицкий, а сам лихорадочно обшаривал глазами комнату, причём делать это приходилось исподтишка, пока опер что-то вычитывал в текстах, скорее всего, тех самых «явок», которые были написаны после Нового года. В это время дверь слегка отворилась, и в её проёме обозначился силуэт «видеоинженера». Он заметил, что Андрей смотрит в его сторону, и отстранился назад, «кум» же, окончив читку, стал задавать простые вопросы по двум последним, как было понятно, случаям нападения неизвестного на женщин. Здесь у Ветлицкого были алиби, про которые Иванович ещё не знал, причём женщины последних «явок» указали на статиста, хоть здесь справедливость восторжествовала. Так что Андрей несколько успокоился, продолжая озираться, пока не увидел… видеокамеру. Замаскированная тряпьём, она равнодушно взирала на нас с полки книжного шкафа из полутьмы дальнего угла… Стало понятным присутствие и любопытство «видеоинженера», так вот оказывается, что задумали оперативники. На душе стало легче, он даже осмелел немного. Правда, смелость заключалась лишь в том, чтоб начать нести порядочную околесицу, жалуясь Ивановичу на всяческие трудности жизни в тюрьме… Опер, кажется, понял, что рассекречен, и, посчитав, что достаточно, коротко прервал жалобщика: «Хватит на сегодня, хотя была у меня ещё одна задумка поговорить с тобой насчёт одного щекотливого дельца, но здесь много лишних нюансов».

И вошедший дежурный тотчас