Возвращение в Вальбону - Йозеф Хабас Урбан

Я ехал по уничтоженным улицам города, думая о Йованке. Пророчество ее картин сбылось почти полностью – как здесь, в Митровице, так и у нас дома в Белграде. Только одна деталь с полотна «Над Ибаром» все не выходила у меня из головы. На картине была изображена пустая коляска Владимира. На вопрос «Почему?» моя дорогая жена никогда ничего не могла ответить о своих видениях, я не смог бы ответить. Возможно, из-за моих советов. Мне стыдно за них, за эти давно произнесенные предложения о психиатрах и лечебницах. Сегодня-то я уже знаю, что они ничем не помогли бы Йованке. Мне надо было больше к ней прислушиваться. Это угнетает меня с годами все сильнее, да только после драки кулаками не машут. Лишь здесь, у моста, до меня доходит, что моя жена видела жизнь куда дальше, чем я.

У заграждения перед Ибаром меня останавливает поручик албанской армии.

– Ваше имя? – это единственное, о чем он меня спрашивает.

– Зоран Войич, – громко произношу я собственное имя, протягивая ему паспорт. К моему удивлению, он жестом показывает, что паспорт не нужен.

– Откройте ворота! – командует он стражнику, щелкает каблуками и отдает честь.

Я медленно переезжаю через реку, глядя на воду, которая неслышно движется подо мной. Я думаю о своей мертвой художнице и о коляске сына Владимира, которой нет на этом мосту.

У виллы Арона Ходжи стоит белый «мерседес» со швейцарскими знаками. Это наверняка машина доктора Пауля Фишера. На звонке перед входом уже давно не написано мое имя – кто-то закрасил его черным фломастером. Но и на звонке моего бывшего друга нет его имени. Вместо надписи «Инженер Арон Ходжа» там стоит «Инженер Петер Шмидт, архитектор». У меня чувство, будто мой давний коллега сменил имя. Я жму на звонок, надеясь, что скоро все разъяснится. Звук разносится по всему дому. Я только теперь замечаю, что у окон больше нет цветов, как это было прежде, а на некоторых окнах нет и занавесок. Но тут за дверями слышатся какие-то шаги. Вместо Элисы мне открывает какой-то мужчина в белом халате.

– Добрый день. – Я хочу представиться, но он меня опережает.

– Господин Войич? – спрашивает он меня по-сербски. – Меня зовут Арнольд Браун!

– Да, – быстро подтверждаю я. – Как мне найти господина Ходжу?

– Herr Schmidt, – произносит он на чистом немецком языке, но сразу замечает ошибку. – Я хотел сказать, господин Ходжа сейчас не в городе, он вернется завтра вечером.

– Где я могу найти моего сына? – спрашиваю я без обиняков. – Он приехал сюда делать экспертизу на плотине Газиводе с господином Ходжой, то есть я имею в виду с господином Шмидтом.

– Я об этом ничего не знаю, – чопорно качает он головой. – Вы должны подождать господина Шмидта: когда он вернется, наверняка расскажет вам больше.

– Auf Wiedersehen, – говорю я разочарованно и поворачиваюсь к своей машине.

– Подождите, пожалуйста. – Человек держит в руке ключ. – Вы должны поселиться в вилле, на верхнем этаже.

В квартире, где мы с Йованкой и Владимиром провели лучшие годы нашей жизни, все по-старому. Только всюду ощущается странный запах химикатов. Наверное, какая-то швейцарская дезинфекция. Темнеет. Я пытаюсь уснуть на постели, где рядом со мной когда-то лежала Йованка. Но сон не идет. Я снова пытаюсь звонить Владимиру, но телефон его глух – наверное, села батарейка. Я решил, что утром, как только встану, поеду на плотину – выяснить, что там произошло. Мне снятся ужасные сны. Я просыпаюсь около двух часов ночи весь мокрый от пота, открываю окно, чтобы подышать свежим воздухом. К моему удивлению, в проеме окна виднеется тонкая, едва различимая решетка. Я вообще не могу вспомнить, была ли она на окне во время моей командировки или я ошибаюсь. Минутой позже меня вырвало в туалете. Утром перед домом меня ждет неприятный сюрприз: я не могу завести машину. От этого я нервничаю: мне кажется, что у меня ничего не получается. Я беру такси и еду с албанским шофером, говорящим по-сербски, на плотину. Стоит невыносимая жара, я весь мокрый, и при этом руки мои дрожат.

На подъездной дороге нас останавливает военный патруль.

– Мы едем к инженеру Ходже! – Я перехожу прямо к делу, водитель переводит мои слова.

– Господин Ходжа здесь уже давно не работает, – говорит по-албански начальник патруля. – Я не могу пустить вас на плотину.

Я спрашиваю о Владимире, но поручик крутит головой:

– Я это имя никогда не слышал!

Я почти онемел от удивления – теперь и представить невозможно, что же случилось. Водитель пытается меня отвлечь, но напрасно. Я должен найти Арона во что бы то ни стало. Мне неодолимо хочется дать ему в морду, но вместе с тем я не хочу сделать что-то во вред моему сыну.

Ближе к вечеру я иду рядом с мостом над Ибаром, разглядываю его. Перед моими глазами так и стоит пустая детская коляска. Но я уже ни о чем не могу спросить у своей жены. Над горами начинает смеркаться. Я напоследок прохожу по его бетонной конструкции, потом возвращаюсь назад, к вилле Арона. Мне интересно, как он объяснит все это. Я возвращаюсь по изуродованной обстрелами улице. Меня провожают два бродячих пса, ищущих свой шанс, так же как и я. Я глажу каждого и отдаю им свой завтрак, который съесть не смог. У меня болит живот – может быть, у меня от всего пережитого открылась язва желудка. Албанские подростки смотрят на меня как на привидение. Кто еще стал бы здесь кормить собак.

– Господин Войич! – Я слышу знакомый женский голос и оборачиваюсь. – Зоран!

На тротуаре всего в паре метров от меня стоит Элиса, жена Арона. Она в фартуке, ее прекрасные черные волосы коротко острижены. Похоже, она вышла из разбитого дома у дороги.

– Добрый день, Элиса. – Я смотрю на дом-развалюху со следами обстрелов.

– Добрый день, Зоран! – Она подает мне руку, рукопожатие ее крепко.

– Вы здесь. – Я киваю в сторону дома.

– Да. – Она нервно трогает волосы. – Я живу здесь, у родителей. Я сербка, Арону это не нравилось.

Я вновь делаю движение головой, чувствуя неловкость.

– Ваша жена, Йованка… – Она на мгновение замолкает. – Мы дружили.

– Знаю, – коротко отвечаю я – ничего больше мне не приходит в голову.

– Простите, что я не приехала на похороны. – Она смотрит мне прямо в глаза. – Он мне запретил, но теперь мы в разводе.

Я смотрю на ее заостренное лицо, на ее натруженные руки. Еще несколько лет назад это была красивая