Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

— Это Сочи? — спросил Ян.

— Это гроза, — ответил Димас.

— Мне кажется, я еще никогда не видел такой лютой грозы, — сказал Леший.

— Где это? Над Сочи?

— Давай подумаем, — сказал Димас и принялся жестикулировать, как гаишник на неработающем перекрестке: — Там юг, там север, там восток, там запад. Ты смотришь на северо-восток. Это не Сочи.

— Ты все попутал, Димас, — сказал Леший. — Все так, только наоборот. Это юго-запад. Как раз где Сочи.

Мужики начали спорить из-за сторон света, и дело шло к драке. В прошлый раз они сцепились из-за ударения в слове «рожки». Димас говорил рожки́, а омич Леший — ро́жки. Ян отошел от них и уставился на шторм.

— Там Сочи, — сказал Мамай.

Что-то выкрутилось в Яне за последние дни. Отдел мозга, который отвечает за то, во что Ян способен поверить. НЛО, тайная мировая элита, боевые комары — все, о чем говорили по телевизору в рабочем доме, казалось ему правдоподобным. Не потому что доказательства представлялись ему исчерпывающими или что это было логично. Все это было худшим из возможного, и только в такое Ян теперь и мог верить. Он смотрел на сверкающий горизонт и не сомневался, что Кира там.

— Я не должен быть тут, — сказал он. — Там. Я должен быть там.

— Теперь работаем.

— В жопу. Мне нужно бежать.

Ян дернулся, но Мамай схватил его за рукав и показал на сонных узбеков, которые закончили перекур и шли к ним. Бежать сейчас было бессмысленно. Мамай пошел работать, и Ян последовал за ним.

У Киры не было времени прибираться в салоне, и алюминиевые миски и кастрюли вместе с трескучей пятилитровкой воды катались от стенки к двери и обратно, пока Кира маневрировала по струящимся ночным серпантинам.

— Ну хватит, — говорила она, — хватит. Не катитесь!

Понятно, что она была в аду. Киру больше интересовало, выведет ли ее наружу федеральная трасса А-147 Джубга — Сочи. Стоило ей поверить, что да, как за очередным поворотом потоком смывало дерево корнями вперед, а потом пролетела скорая с включенным мигалками, но без сирены.

Кира была в курсе существования такого явления, как аквапланирование. На работе один сотрудник объяснял ей, почему не пришел вчера на работу и, что менее важно, что значит весь этот гипс. Кира думала, он решил над всеми приколоться и нарядился мумией.

— Я влетел в лужу, — повторяла Кира его слова. — И взлетел. Я влетел и взлетел. Я взлетел.

Это было заманчиво просто из-за того, как звучало, но Кира ехала медленно и вела мягко, смотрела по сторонам перед каждым маневром, зная, что случайность может приключиться в любой момент. Она несла это знание где-то под сердцем и все равно удивлялась, когда что-то таки приключалось, но не всей собой, а только лицом и руками.

К тому времени, когда Кира выехала на равнину, уже несколько часов как должно было светить солнце. Кира увидела кусок голубизны и солнечный свет, который тяжело падал с неба и казался таким же материальным, как капли дождя. Похоже, это было на северо-востоке, и пока Кира размышляла, почему слово «северо-восток» вызывает у нее противоречивые чувства, все погасло. Ее догнал шторм. Она выжала газ и выехала на объездную вокруг Краснодара.

Дворники скрипели по лобовому стеклу. У Киры на репите играла Brutus, и эти черные бездушные палки то и дело попадали в такт, что позволяло Кире принимать их за фанатов постхардкора, и она махала правой рукой вместе с ними, как будто все это был гребаный метал-концерт. «All alone, — все, что слышала Кира. — All alone. All alone».

Она пролетела камеру на скорость с «козой» и языком до подбородка, но потом вспомнила, что у нее нет денег на штрафы, и замедлилась. Дождь мельчал. Кира проехала Ростов-на-Дону, где дороги еще были сухими, и тогда перестроилась в правую полосу и ехала девяносто километров в час, давая всем себя обогнать. В боковых зеркалах наливался грозовой фронт. Его тень лежала на дороге. Впереди ехала газелька, и во всю ширину багажного отделения тянулась красная надпись: «ВАМ ВЕЗЕТ».

— Мне везет, — повторяла Кира вслух. — Мне везет. Петрович. А. Петрович, вам везет — а мне?

Заорал гудок, газель скользнула влево, и Кира увидела, как три военные машины с противоракетными панцирями, или что бы то ни было, выехали с обочины, и Кира неслась на них, в то время как они только трогались.

Кира вывернула руль, не проверив, есть ли кто-то на соседней полосе, и ей повезло, что там никого не было. Иначе здесь бы она и кончилась. Кира думала об этом, и ток ходил по ее рукам. Она хотела избавиться от этого ощущения, от этого воспоминания, от этой реальности, и дорога представлялась ей единственным, что способно помочь. Мне везет, мне везет, мне везет. Десять, двадцать, сто километров. Кире казалось, что кто-то сидит за ее креслом. Она хотела оглянуться и проверить, но не могла пошевелить головой. Кира давила на газ.

Грибов не было. Ни маслят, ни подберезовиков, ни белых. Зина нашла пару груздей, но с груздями надо было возиться, а она это не любила, так что не стала их срезать.

Она выходила рано утром и возвращалась через несколько часов с пустой корзиной. Зина не любила, когда получалось вот так. В августе должны идти грибы. В конце ноября должен ложиться снег. Снег для посевов как одеяло. Не будет снега — не будет урожая. Не будет урожая — нечем будет кормить животных. Помрут животные — помрут и люди. И вот прошел август, а грибов все нет. Зима теперь непонятно какая. Лето не пойми что. Все черт-те что.

Зина особо не выходила из дома. Вот только за грибами. Раз в неделю до сельского продуктового. Иногда заходили соседки. Делились, у кого кто умер, кто женился, кто родился. Люба заезжала раз в месяц. С ней тоже говорила. Все про то же. Ну еще сплетни всякие. Люба все знала и все бы Зине рассказала, но Зина не спрашивала, потому что не любила сплетничать. Когда Люба начинала что-то такое, как вот в прошлый раз, мол, Пашка, Петровны сын, в карты проигрался, контракт подписал, чтобы долги раздать, — Зина махала на нее и говорила: «Ладно, ладно, не люблю я уши греть». Люба все равно продолжала. Она пока сплетню из себя не выговорит, вся дерганая. Зина