Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

Изо дня в день повторялось одно и то же. Завтрак, работа, обед, работа, ужин, ночь. Работа была тяжелой и становилась только тяжелее. Запас сил истощался, как жировая прослойка. Ян говорил себе, что все не так плохо, пока у него есть подушка. Возвращаясь с полей, Ян проверял, на месте ли она, и она всегда там была, и Ян говорил: «Все не так плохо».

У Димаса были карты «Золотая Россия» с витязями и женщинами в золотых кольчугах, платьях и кокошниках. Они играли в дурака на сигареты. Яну нравилось проигрывать. Утром выдавали новую пачку, и, засыпая, Ян ощущал, как что-то сжимается в нем. Нетерпение. Он ждал новый день. Иногда он закрывал глаза и пытался вспомнить лицо Киры, но видел даму пик.

Кира. Он никогда не встречал женщин, которых звали Кира. Ему нравилось произносить ее имя. Как будто рвешь коробку. Кира. Она была красивой. Конечно. Это очевидно. Кудрявые черные волосы до копчика. Худая. Что-то хрупкое было в ней. Не хрупкое в смысле женское. Не в том плане, что она не могла поднять что-то тяжелое. Внутри нее. В глазах. Взгляд. Когда она смотрела, казалось, что-то сейчас хрустнет, сломается, а потом ничего не ломалось — и Ян испытывал нежность. Он не помнил цвет ее глаз, но помнил этот взгляд. Ян ощущал себя другим человеком, когда видел, как она на что-то смотрит. Когда она смотрела на него, он переставал существовать.

Он встретил ее в спальне арендованного под свадьбу коттеджа. Дверь была приоткрыта. Ян увидел пакеты и одежду и зашел, чтобы оставить рюкзак с объективами. Люстра не горела. Часов восемь утра. Солнце светило в крапинку. Прямо посреди комнаты протекала темная холодная река. Солнечные блики прыгали по поверхности, и Ян мог почувствовать, как в глубине проплывают самые разные рыбы. Он только через несколько секунд осознал, что это человек. Девушка в длинной синей футболке. Она смотрела на него, и он впервые ощутил ее взгляд внутри своих глаз. Он исчез. Только что был фотографом на очередной свадьбе. Сорокалетним мужиком, который уже десять лет как живет в Питере, но до сих пор по большей части работает на свадьбах знакомых знакомых из Йошкар-Олы. Он выглядел на тридцать пять. Его колени обмякли, как в шестнадцать. Он был всем этим, всем тем, чем он и был, а тут даже не мог вспомнить свое имя.

Ты кто? — спросила она. Он не ответил. Они молчали друг на друга. А ты? — в итоге спросил он. Кира, сказала она. Кира. Он повторил про себя. Кира. Я думал, что ты река. То ли у нее потекли слезы, то ли они уже до этого были на ее щеках и Ян просто не заметил. В смысле? — спросила она. Ян собрался объяснить, но он сам теперь не понимал, что имел в виду.

Он думал, дело в оптической иллюзии, вроде летающих морских кораблей. И только подумал об этом, как понял, что дело в чем-то другом. И этого он объяснить бы не смог. Кира? — сказал он. Как невеста? Кира прикусила верхнюю губу и отвернулась. Я не знаю, сказала она. Меня зовут Ян, сказал он. Ян? Еще никогда не встречала Яна. Ну, я тоже не встречал Киру. Ей показалось это забавным.

Что ты имел в виду? — спросила Кира. Когда сказал, что я река? Я не знаю, ответил он. Понимаешь, сказала она, просто я и правда река. Ты первый, кто это увидел. Так она и сказала. Она иногда разговаривала странно. Не первая в жизни Яна женщина, которая делала что-то такое, но с ней это ощущалось по-другому. Другие говорили странное, чтобы говорить странное, а она просто говорила, и иногда выходило так. Она ничего из себя не строила.

Все в прошлом. Ян не понимал себя там, в том прошлом. Только здесь, когда он бесконечно оглядывался назад, он понял, кем был. Почему делал то, что делал. Что нужно было сделать иначе. И он отдал бы что угодно, чтобы сделать все по-другому. Но что у него было? Только само это прошлое.

На бахче пошла «черная ножка», и их отправили вырывать дефектные ростки. Ян тянул все подряд. Он забыл, в чем разница. Солнце жгло кожу, как раскаленная сковородка без масла. Иссохшие мужики нагибались и вырывали с корнем кусты. Кажется, у них было соревнование, кто вырвет больше или, наоборот, кто умудрится меньше всех поработать, и Ян пытался выиграть и то и другое, но дважды проиграл.

Их отвезли обратно, и после ужина Ян сел снаружи покурить и остался там, наблюдая, как в гаснущее небо тянется поле.

— Слышишь? — сказал Мамай.

— Что? — спросил Ян.

Лицо Мамая загоралось, когда он затягивался сигаретой.

— Ничего. В том и дело. Ничего не слышно.

Ребята рассказали, что там раньше тоже что-то сажали, но потом все перестало расти. Это была мертвая земля.

— Природа такое не делает, — сказал Мамай. — В ней всегда что-то живет. Такое может сделать только человек.

Они молчали, как будто рассматривали труп, и Ян кивал, но на самом деле он видел и что-то еще. Что-то другое. Его глаза обладали способностью видеть красоту, и она не переставала работать даже тут, даже когда Ян смотрел на что-то, что не хотел воспринимать как красивое. Да и вообще, то ли он привык, то ли все это не было чем-то ужасным. Больше как другая система координат. Это тоже жизнь. Ян мог попытаться выбить из себя эту мысль, выкрикнуть ее из легких и горла, но у него не было сил, и спирт перебивал это желание. Любые желания. Ян считал, сколько часов до утренней порции, и цифры не складывались во что-то, в чем был бы ответ. Идея осталась мушкой в глазах Яна. Что бы он ни видел, даже это мертвое поле, — все было под баннером со слоганом: ЭТО ТОЖЕ ЖИЗНЬ. Ян думал о том, что может прожить так до самого конца. Что это не просто тоже жизнь, а его жизнь. И это пугало его больше смерти.

Поле, на котором они работали, было на холме. Не очень высоком, но с дороги закрывало полнеба.

— Что это? — спросил Ян, когда они поднялись и горизонт замелькал грозами.

Голубое небо пожирал циклон, который набухал, как ссадина. Яну казалось, что он впервые видит утреннюю грозу. В этом было что-то фундаментально неправильное.

Никто не ответил, потому что это был тупой вопрос, на который может быть только тупой