Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

прощаю. Я не могу этого написать. Не потому, что не могу тебя простить. Я не знаю почему. Тебя когда-нибудь целовала в губы кошка? Все горло сжимается, как от чего-то жутко-сладкого. Вот такое же чувство, когда я пытаюсь набрать эти слова.

Кстати, вместе с пивом я пью добротный дешманский виски. Не говори Кире.

Ты еще тут?

Я понимаю, почему тебе не нравился, но ты меня любил?

— Шампунчик, может, еще?

— А?

— Шампунчик для кошки. Сейчас акция идет. Два шампунчика по цене одного.

— Зачем мне два?

— Не знаю. Про запас. Вы же моете кошку?

— Нет.

— Обязательно надо мыть. Хотя бы два раза в год.

— Ладно.

— Так что, будете брать?

— Шампунчик?

— Ага.

— Нет.

Продавщица уставилась на Киру через свои огромные очки.

— И почему?

— У меня нет кошки.

Дверь магазина зазвенела колокольчиком, и Кира обернулась, но там никого не было. Продавщица почесала щеку под черной оправой. Потом пикнула сканером о пакетики кошачьего корма.

— Пакет?

— Тут всего ничего. Две упаковки. Даже в карман поместятся.

— Не знаю, вдруг надо.

— Они платные?

— Угу.

— Не надо, спасибо.

Кира пробралась через узкий зоомагазин, в котором стоял запах домашних животных, хотя самих их не оказалось ни в клетках, ни в аквариумах, и вышла на мокрую улицу. Темно было уже как ночью. Всюду разлилась свежесть, и все выглядело так, будто вылезло из чьей-то головы — и не просто чьей-то, а самой Киры.

Пустые остановки. Моргающие желтым светофоры. Погасшая вывеска «ОТКРЫТО» на закрытой двери кафе. Всемирное одиночество. Кира могла потрогать его, услышать. Оно пахло кошачьим наполнителем и резиновыми игрушками для собак. На дорогах лежал свет окон, в которых не было видно людей. Кира побрела по ночному Сочи и только тогда ощутила себя в здравом уме.

С пакетиков выглядывали изображения умилительных кошек, и Кира искала их тут, в том, что называется реальным миром, чтобы скормить эту куриную массу со вкусом тунца. Кошку или собаку. А лучше всего, какого-нибудь котенка. У мисок возле подвальных решеток никого не было. Только крысы то и дело пробегали впереди и карабкались по водосточным трубам на крыши. Дождь то усиливался, то утихал, и шлепанцы издавали забавный звук, ныряя и выныривая из луж.

Конечно, Ян ушел. Это был только вопрос времени, когда он догадается, что Кира ничтожество и ничего больше. В ней одна пустота. У нее нет личности. Тело — все, что у нее было, но и оно теперь не то. С каждым днем оно превращается во что-то другое.

Одно время она думала, что именно поэтому ему и нравится. Не только ему. Всем мужчинам. Этой пустотой, которую они могут заполнить собой. Они все ищут, что бы захватить. Новые территории. Пустота для них как нефть, и они готовы сделать что угодно, лишь бы заполучить ее. Высосать ее из Киры, залить в бак машины и поехать куда угодно. Без разницы куда. Их заводит сам факт того, что они едут куда-то. Или залить топливо в бензопилу и срезать деревья на участке. Расширить свои территории за счет ее пустоты.

Проблема только в том, что пустота надоедает. Надоедает? Это они испытывают? Кира знала только, что однажды им становится недостаточно просто качать топливо для своих свершений. Пустота никуда не девается. Кира все та же. То есть это не то что нефтяное месторождение опустошилось — там пустота! Пус-то-та! Она не может кончиться. Ее можно только заполнить. Однажды они замечают ее, эту еще не завоеванную пещеру. Они больше не могут расширять свои территории. Вокруг миллиарды таких же мужиков, делающих то же самое, — кому-то нужно проигрывать, и все рано или поздно проигрывают, и тогда вместо того, чтобы расширяться, начинают идти вглубь. Я хочу детей. Их ответ на сорванный план по захвату мира. Они считают, что перестают быть мальчиками и становятся мужчинами, когда сами хотят себе мальчика, а не земли, женщин и должности. Кира — их последняя белая точка на карте. Они хотят вставить в эту никем не задекларированную землю свой флаг и крикнуть: «Боже царя храни!» Конечно, он ушел. Эта земля уже занята. Пусть там больше нет чужих флагов, нет войск, нет никого и ничего, но там никогда не будет достаточно места для его эго. Но в то же время… ты меня любил? Я понимаю, почему я тебе не нравился, но ты меня любил? Кира его любила. Она не до конца понимала за что и как будто именно поэтому любила его взаправду.

Черная улица вспыхнула фиолетовым, и не дольше чем три секунды спустя внутри Киры пророкотал гром.

— Шлеп-шлеп, — говорила Кира, шагая и замирая. — Шлеп. Шлеп-шлеп! Поэтому и шлепанцы!

Снова ударила молния.

— Ой, иди на хуй, — сказала Кира.

Капли стали крупнее. Было почти больно, когда они падали на лицо. Снова сверкнуло. С улицы на холме потекла мутная жижа с ветками, пачками сигарет и неразличимым сором. Ветер ударил со стороны моря, и Кире пришлось широко расставить ноги, чтобы не упасть.

— Что это? — спросила она. — Что это такое?

Следующий порыв ветра снес ее с тротуара на проезжую часть. Что-то происходит в голове человека, когда его тело сдувает потоком воздуха. Появляются мысли какого-то нового рода. Ты больше не думаешь о себе как о том, кто может чем-либо управлять. С чего бы вдруг? Кира была по щиколотку в луже. Вокруг нее плыл всякий житейский сор, и она ощутила, что может отдаться этому течению, стать листиком или фантиком, и с нее не будет никакого спроса. Никто не станет осуждать ее за то, что она сдалась. Никто не скажет, что она сдалась. Все поймут, что она столкнулась с чем-то, что гораздо больше и сильнее ее, и за это не судят, потому что сталкиваются с тем же самым. Кому-то просто везет чуть больше, чем остальным. Кира подняла шлепанцы и побежала к фургону только потому, что хотела выяснить, к какой группе принадлежит она.

Когда Кира села в салон, город уже пульсировал и вибрировал, как ночной клуб. Фургон покачивало, и по крыше барабанил ливень. В термосе на пассажирском кресле еще оставался кофе. Кира проглотила его за несколько глубоких глотков и почувствовала, как он течет алюминиевыми сгустками внутри шеи. Одежда даже под дождевиком была сырой. С волос капало, от них пахло псиной. Кира включила фары и поехала по тому, что раньше было дорогой. Она чувствовала