В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

Если бы в те студенческие их годы кто-нибудь сказал, что Пузырьков со временем сделается его приятелем, станет бывать в доме, он ни за что бы не поверил. Тогда у них не только не было ничего общего, но было, наоборот, много противоположного, и студент Сыромятников питал самую настоящую тайную ненависть к студенту Пузырькову. За что? А вот за эту самую противоположность. С присущим Сыромятникову чутьем он сразу распознал в тихом Пузырькове враждебную ему непохожесть и внутри немедленно весь ощетинился, как собака, издалека почуявшая волка.

Михаил Семенович — в институте еще Мишук — был бойким пареньком, физкультурником и общественником. Он успешно выступал на всевозможных соревнованиях и собраниях, постоянно избирался в разного рода президиумы, так что с ним очень считалось и институтское начальство.

Пузырьков же ни в чем никогда не участвовал, на собраниях не выступал, спортсменом был никудышным. Уцепившись за перекладину турника худыми, длинными руками, он болтался некоторое время в воздухе, словно тряпка, колеблемая ветром, и потом, как тряпка, безвольно сваливался вниз.

Но зато Пузырьков был талант. О нем, о его математических способностях старожилы института с гордостью рассказывали новичкам-первокурсникам. Студенческие свои работы Пузырьков печатал в серьезных научных журналах, и все единодушно прочили ему будущность крупного ученого.

Однако возложенные на него надежды Пузырьков не оправдал, а скорее оправдал свою фамилию, лопнув, как мыльный пузырь, не став ученым ни крупного, ни мелкого масштаба. Хотя после окончания института он чуть было не остался в аспирантуре, куда был рекомендован кафедрой математики.

Аспирантура, впрочем, не состоялась. На ученом совете неожиданно для всех выступил директор института и самым решительным образом отклонил рекомендацию Пузырькова в аспирантуру. Директор был новым, назначенным всего год назад. Поэтому в институте мало кто знал, что скрывается под импозантной внешностью нового шефа, его безупречной вежливостью и отлично сшитыми костюмами. Знал об этом точно лишь студент пятого, выпускного курса Сыромятников. Он один сумел проницательно догадаться, что директор — отчаянный трус. Назначение в их институт было для него понижением, и теперь больше всего на свете боялся он совершить какую-нибудь оплошность на новом своем поприще и в результате пасть еще ниже.

А зная все это, молодой Михаил Семенович мог вести с импозантным директором тонкую и беспроигрышную игру. На предварительном обсуждении предстоящего выпуска Сыромятников присутствовал как представитель студенческой общественности. Директор зачитывал фамилии выпускников и тут же называл примерное место их будущей работы. Дойдя до тех, кто был рекомендован в аспирантуру, директор стал заметно нервничать. Это был ответственный момент, когда нужно проявить особую зоркость.

— Николай Пузырьков, — прочел директор, — рекомендован в аспирантуру при кафедре математики…

Поднялся представитель этой самой кафедры и витиевато стал перечислять научные заслуги Пузырькова.

Выслушав его, директор повернулся к Сыромятникову:

— А что скажет об этом кандидате представитель нашей молодежи?

Представитель молодежи встал со своего места и потупился. Негромко и спокойно произнес он всего несколько слов. Вовсе не о Пузырькове. О некоторых не совсем здоровых тенденциях, проявляющихся на старшем курсе. Как раз в группе, где учится Пузырьков, наблюдается тяга к так называемой «чистой науке», отрыв от жизненной практики, отчуждение от остального коллектива. Дело может дойти и до того, что институт со временем обвинят в том, что он готовит специалистов, не отвечающих задачам времени.

— Конечно, — успокаивал Сыромятников бледнеющего на глазах директора, — таких студентов у нас единицы, но…

Два дня спустя на большом ученом совете директор заговорил о том, что Пузырькову не хватает жизненного опыта, практических знаний, пусть он годика два поработает на производстве, а тогда уже — милости просим…

А поскольку Пузырьков по натуре своей был типичным неудачником, дальше все пошло еще хуже. На распределении он умудрился получить назначение в самую настоящую тмутаракань, где его ожидали не только разнообразные бытовые трудности, но еще и полное отсутствие работы по специальности.

Впрочем, обо всем этом Михаил Семенович Сыромятников узнал много позже. Сам он по запросу министерства был оставлен в Москве и начал интенсивно готовиться к восхождению. Совсем не до Пузырькова ему было. Как вдруг в одно прекрасное утро был Михаил Семенович несказанно удивлен, получив от своего бывшего однокурсника длинное письмо.

Сидя в своей дыре, Пузырьков узнал каким-то образом, что он, Сыромятников, работает в министерстве, и поэтому теперь обращался к нему с просьбой устроить на работу одного молодого специалиста. Специалист только что закончил их институт, по семейным обстоятельствам оставлен в столице, однако работой не обеспечен.

«Ты, может быть, помнишь Наташу Соколову? — писал Пузырьков. — Она поступала, когда мы уже кончали. Она — очень способный человек».

Никакой Наташи Соколовой Михаил Семенович, разумеется, не помнил и не желал помнить. Бесцеремонность Пузырькова, навязывающего ему какую-то девицу, возмутила его до глубины души. Пузырьковское письмо он тут же разорвал и выбросил, не взглянув даже на обратный адрес. Инцидент этот не оставил бы в его жизни никакого следа, если бы несколько дней спустя в его кабинет не явилась эта самая Наташа Соколова. В ее лице судьба вновь с непонятной настойчивостью столкнула его с неприятным Пузырьковым.

Наташу Соколову он немедленно устроил на работу в своем министерстве с очень хорошим для молодого специалиста окладом. Хотя сделать это было не так просто. Сыромятников никогда еще ни за кого так не хлопотал. Но сдвинулось все окончательно с мертвой точки лишь тогда, когда он ввел свою протеже в кабинет замминистра.

Ибо Наташа Соколова была красавицей. Редкая ее, прямо-таки ослепительная красота действовала ошеломляюще на всех людей без исключения. Точно так же, как она подействовала и на него, Михаила Семеновича, едва он увидел девушку на пороге своего кабинета. Он не переставал удивляться тому, что не заметил ее раньше, в институте, несколько лет тому назад. Наташу Соколову просто нельзя было не заметить.

Позже она сама со смехом объяснила ему:

— Да я на первом курсе некрасивая была. Честное слово. Дичилась и одеваться не умела. Волосы в разные стороны метлой торчали.

Теперь она умела и одеваться, и причесываться. Но разве в прическе было дело? Пузырьков вот ее заметил, даром что недотепа. И уже совсем невероятным показалось ему Наташино признание, что с Пузырьковым они — жених и невеста. Известие это почти оскорбило Сыромятникова. Красавица Наташа, по его убеждению, не годилась в невесты Пузырькову, представить их парой было невозможно. Он откровенно сказал ей об этом. И объяснил заодно, что легенда о необыкновенных способностях Пузырькова относится к области студенческой мифологии и не