В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

припомнить не могу. И стараться нечего вспоминать, потому что не было, и все. Оттого ли это, что жизнь у нас у всех была не очень легкой и этим самым счастьем некогда было заниматься. Спешили все время куда-то, работали, воевали, восстанавливали. И опять же — семья на руках, детей на ноги надо было ставить. Не было времени даже и на себя как следует посмотреть, не то чтобы по сторонам оглядываться, счастье необыкновенное высматривать. Это только теперь, в тишине, на отдыхе я сижу себе и гляжу туда, назад, в свою жизнь прожитую, рассматриваю ее то так, то эдак, со всех сторон оглядываю. Но что-то мне оттуда все такое пасмурное видится, как вот небо сегодня. Едва-едва кое-где синева проглядывает, да и то изредка, моментами. А солнышко в полную силу так всю дорогу и не показалось. Понимаешь ты это?

Смотрю на нее, а она, пока я разговоры вел, чай свой весь допила, чашку аккуратно на блюдце поставила, ложечку к ней сбоку кладет. Повернула ко мне страшненькое лицо свое и опять усмехается недоверчиво.

— Это, — говорит она, — тебе все чудится от твоей жадности-ненасытности. Сам признаешься — все в жизни было, а все-таки мало тебе. Людям всегда всего мало, до краев хотят свое получить, а где он, этот край, и не знают. Да при вашей-то жадности каждый норовит не один век прожить, а и второй ухватить. Лишь бы не упустить чего.

— Я не жадный, — возражаю я ей. — И ничего у меня до краев никогда не было, да и не надо мне этого. Я тебе совсем про другое толкую! Я же русским языком объясняю: разыскиваю в своей жизни то самое место, где мне солнышко посветило. А оно, оказывается, так ни разу и не вылазило из облаков, не удосужилось. Ну знаю я, конечно, что и многим другим людям жизнь не малина досталась. Небось тоже била и колотила чем попало. Но, может быть, у других она в какой-то момент так засверкает, такой свет прольется, что после него и остальное по-иному видится. А я как начну искать у себя такое, так все мелочи какие-то незначительные попадаются, про них и рассказывать неудобно, не главное это.

Но вот видишь ли, я все-таки поверить никак не могу, что этими мелочами на меня весь запас и вышел. Не может такого просто быть. За что же мне такое? И вот я сижу тут посиживаю, а сам размышляю: кто же в конце концов знает, в каком месте жизни у человека самое главнее должно подойти, на каком году? Никто про это точно знать не может. А вдруг у меня как раз так и рассчитано, что к самому концу главное случится. Я на это очень надеюсь, иначе совсем обидно получится, несправедливо. Я потому и не тороплюсь пока, все еще надеюсь. Хоть немного, а надо мне обождать…

Закончил я свою речь говорить, даже устал немного с непривычки. И думаю про себя: а ведь ни брату, ни товарищу такого про себя никогда не рассказывал, только вот ей одной. И смотрю через стол на нее, на гостью свою, не сердится ли, не насмехается ли опять надо мной? Вижу, однако, что усмешки у нее на лице нет и как будто не сердится. Только глядит на меня зорко так, пронзительно, как орлица с высокой горы. Насупившись сидит, не шевелится, будто в тот момент не обо мне, о чем-то своем задумалась.

Пока я разговоры говорил, чай у меня в чашке недопитый совсем остыл. Я с места поднялся, сверху из чайника горячего плеснул, допил. А она головой покачала, от второй чашки отказывается. И заторопилась вдруг ужасно. Словно вспомнила, что ее где-то дела срочные, неотложные дожидаются. С табуретки в один миг соскочила, платок свой на ходу на голову намотала и к двери летит. И слышу, уже в коридоре ботиками своими шаркает.

Я тоже за ней следом из кухни выхожу, как мне мое положение хозяина велит. Да и беседа наша вроде пока ничем не закончилась. Она ведь мне своего последнего слова не сказала. Подхожу к вешалке, шубу с лисой с крючка снимаю, ей подаю, чтобы оделась. Она в шубу свою вмиг влезла, пуговицы перебирает и опять ничего мне не говорит.

А когда все уже пуговицы донизу застегнула, повернулась вдруг ко мне и во второй раз меня взглядом острым всего насквозь прошила. И говорит тогда негромко, словно без большой охоты слова произносит:

— Ну что ж, ладно, бывай пока…

— До свидания, — кланяюсь я ей, — счастливого пути…

И тут же замок поскорее поворачиваю, дверь перед нею пошире растворяю. И как только я отворил дверь-то, тут вдруг странно мне так сделалось, оторопь меня какая-то взяла. Сунулся я было к ней, чтобы чуть задержать еще, спросить о дальнейшем, но не успел. В одну минуту она подхватила с полу сумку свою черную со свертком внутри и мимо меня через порог в парадное прошмыгнула. Только сквознячок холодный от нее со всей силой в меня ударил.

Я на площадку за нею выскочил, у раскрытого парадного стою и вижу: через двор она уже ковыляет, быстро-быстро так идет, торопится. До ворот наших дошла, за ними в переулок свернула, совсем ее видно не стало, только следы неровные от ботиков резиновых на мокром снегу остались. А скоро и они пропали.

ЩАРНЯС

Когда-нибудь я попробую написать о лесе со всем, что в нем есть. Я прекрасно понимаю, как много нужно для этого сил, смелости, настоящей искренности, не говоря уже об умении владеть словом и самим собой. Отдаю себе отчет и в том, насколько глубока и значительна тема. И даже догадываюсь, что может и совсем ничего не получиться, как это уже случалось со многими.

Ведь на самом деле все намного серьезнее и значительнее, чем может показаться с первого взгляда. Заметьте хотя бы одно: как мы неузнаваемо меняемся, стоит только войти нам в лес, в страну деревьев. Что остается там от нашей городской сосредоточенности, деловитости, от наших планов, идей, званий и семейных обязанностей? Зеленый широкий поток смывает все это, и под серебряное посвистывание листвы мы шагаем совершенно новыми, совершенно своими в этом мире, от которого так долго были отторгнуты недостойной суетой.

И вот еще что вспомните: после смерти мы не вплавимся в толщу каменных глазастых глыб вокруг нас, не превратимся в троллейбусную