В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

На святках, когда давали у них бал, они все сбежали с крыльца в морозную ночь, наперегонки, тесня друг друга, бросились по аллее к дубу. Поляна вокруг него была тогда очищена от снега, темнела полосой обметенная скамейка. (Ожидая гостей, Василий Иванович позаботился и об этом.) Расшалившаяся Катенька в накинутой на плечи шубке вскочила на скамью, и тогда два кузена — Алексей и Петр — разом протянули к ней руки, желая поддержать, помочь спрыгнуть. Она же, отчасти дразня их, повернулась к гостю, стоявшему тут же и молча, — с особым выражением лица, угадала она, — глядящему на нее снизу. Сквозь перчатку она ощутила пожатие его горячей руки и, спрыгнув, смутилась.

Столько до этого говорилось всего между ними с шутками, со смехом, и она не смущалась и знала, что на бале такое может говориться всякой девушке. Ей было от этого только весело, как никогда в жизни. Но было вот еще что: вечером другого дня, когда все собрались в гостиной у фортепьяно, но еще не пели, он сидел в стороне и разговаривал с Анеттой Вульф. Катенька вошла, увидела их в углу и попросила мысленно: «Взгляни на меня, пожалуйста, обернись!»

И тут же вся вспыхнула как маков цвет, так что щекам сделалось горячо. Он услышал ее! Он тотчас обернулся к ней, что-то сказал Анетт, поспешно встал и, улыбаясь, пошел навстречу. А она все розовела и посмеивалась лукаво.

— Катиш, — сказала ей подруга Машенька Борисова на другой день после бала, — какой успех! Но кто же тебе правится из них больше?

— Ох, никто! — отвечала она и смеялась беззаботно. — Пустяки все, ты же знаешь. Это все в шутку.

И в самом деле вокруг все только и делали, что шутили и смеялись. С того самого момента, как он к ним приехал, и именно потому, что он приехал, все наперебой каламбурили и хохотали. Все разом как по волшебству сделались остроумными и веселыми. Исключение составляла только кузина Анетта Вульф. Она была неловка в разговорах, в лице ее виделось постоянно что-то мучительное, натянутое: Анетт была несчастно влюблена в него, это знали все вокруг, и это было несносно. Анетт пыталась вмешаться в игру, которую затеяли они втроем. С его легкой руки она, Катенька, превратилась в гетевскую Гретхен, кузен Алексей изображал Мефистофеля, а сам он был Фауст. Однако она-то совсем не походит на Гретхен. Алексей Вульф, тот и в самом деле напоминает Мефистофеля, он злой, ему это даже идет. Что же касается Фауста…

Стоя в одиночестве возле занесенной снегом скамьи, Катенька подумала вдруг о том, что даже среди их веселого общего разговора лицо его может меняться неузнаваемо. Он чуть задумается и вдруг стареет, выражение делается угрюмым или равнодушным. Ее тогда берет оторопь и одновременно делается жалко его. Но он тут же принимается заливисто, на весь дом хохотать, а следом за ним и она сама хохочет неудержимо.

— Друг мой, — сказала ее мать, — я хотела тебе заметить: когда ты смеешься, то слишком разеваешь рот. Это неприлично.

— А ему прилично? — живо повернулась к ней дочь. И не успела еще в растерянности Наталья Ивановна сообразить, кто это «он», как ее Катенька вдруг фыркнула и звонко, безудержно расхохоталась, выставив вперед зубки. От одного воспоминания расхохоталась, представив его. Когда он начинал смеяться, удержаться было невозможно, никто рядом с ним не удерживался. Ей самой ужасно нравилось, как он смеется. Вот Машеньке Борисовой больше всего нравятся его стихи, Машенька умная, а ей — вот это, как он смеется, закатывается словно ребенок.

Еще умная Машенька Борисова говорила: «Он, может быть, и влюбляется в нас, провинциальных барышень, но любит-то он петербургских красавиц…» Это Машенька сказала еще прошлой осенью, когда они все ездили смотреть на него в Малинники.

Она опять заулыбалась, вспомнив эту поездку, а мать ничего уже больше не говорила, но поглядывала на дочь с тайной гордостью: мила, конечно, умеет понравиться, но умеет держать на расстоянии. «Это в меня…»

Почувствовав холод в ногах, Катенька энергично затопала, прошлась вокруг скамейки. Она подсчитывала в уме: неделю они с Алексеем Вульфом прожили в Павловском. Но Катя Смирнова сказала, что еще позавчера должны были уезжать в Петербург. Где же они теперь? Они едут вдвоем в санях занесенными полями, на станциях, отогреваясь, пьют чай или вино, а потом Петербург, и они снова в вихре веселья, только рядом с ними будут не они, провинциальные барышни, как сказала Машенька, а гордые петербургские красавицы.

Нет, честное слово, она, Катенька, не хотела бы жить в столице. Как много она бы потеряла там! Свой сад, Волгу, катание с гор на санках зимой, поля с цветами, куда она убегает одна с любимыми собаками, подруг своих — таких там ни за что не найдешь, — и волю, и еще много чего.

Она опять задумалась и попыталась представить, как они сейчас едут. Она уже шла обратно к дому, хмурясь, глядела на черные пики кустов, вылезающие из сугробов, но видела другое: кузен Алексей, развалясь в санях, важно толкует о высоких материях и самолюбиво косится, слушают ли его. Но другое лицо все не вырисовывалось ей, оно скакало, дробилось, исчезало. Когда же ей удалось представить его, то Катенька увидела внезапно на нем то самое выражение усталости и тоски, которое пугало ее недавно наяву. И, как всегда, она почувствовала вдруг безотчетную тревогу и жалость к нему…

Катенька выбежала из аллеи и увидела, что дом уже весь проснулся, сейчас там спохватятся, где же она. Она ускорила шаги и, взойдя на крыльцо, распахнула дверь в сени. Но здесь, потоптавшись, обив с ботинок снег, вдруг остановилась. Она припомнила и горячо, торопливо зашептала молитву, выученную в детстве. Молитва эта — о странствующих и путешествующих — должна была помочь тем, кто находится сейчас в дороге и нуждался в помощи. Стоя перед стеклянной дверью, Катенька шепотом старательно выговаривала трудные слова. Но при этом одновременно она с удовольствием рассматривала стройный свой, тоненький силуэт, отраженный в темных дверных стеклах, и успевала подумать о новом бале на пасху, и о фасоне нового платья для этого бала, который показывала Катя Смирнова, и о самой Кате…

И неизвестно поэтому было, поможет ли странствующему вдали путнику такая ее молитва.

ХУДОЖНИК И МОДЕЛЬ

Изображая собой композицию «белое на белом», Василиса плашмя лежала на скатерти, расстеленной в углу мастерской против окна. Художник Синеглазов недовольно морщился:

— Оттенок у тебя,