В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

к нему тотчас со всех сторон побежали люди. Они вплотную, кольцом окружили телегу, замерли возле нее безмолвной толпой. Тут была и тихо плачущая тетя Варя Голубкова, и белобородый старик, обутый в валенки, и смуглолицая женщина, владелица коровы с колокольчиком, и сын дяди Саши, молодой шофер из Мымрина.

Все они, не отрываясь, смотрели на неподвижно лежащего в телеге Андрея Андреевича, и на их лицах можно было прочесть выражение жалости и испуга.

Его же лицо, застылое, запрокинутое кверху, выражало только бесконечное удивление. Словно он все еще силился задать им тот же самый, измучивший его вопрос.

ДЕВУШКА В САДУ

Подъезжая под Ижоры,

Я взглянул на небеса

И воспомнил ваши взоры,

Ваши синие глаза…

А. С. Пушкин

Издалека взглянуть — увидишь два, один против другого, белых холма. Глубокой расщелиной легла между ними река, сейчас тоже белая, с голубыми наплывами в тех местах, где ветер разметал снег и обнажил лед. С рассветом на левом холме сначала выявляются в желтом блеске луковицы церквей, отмечающие местоположение древнего Успенского монастыря. На правом же — город, небольшой, уездный.

Дорога от Москвы перемахнет через хлебосольную Тверь, свернет тут влево, долго бежать будет плоскими полями и, минуя богатое село Иваниши, нырнет с горы книзу. Она прозвенит колокольцами возле самых стен монастыря, обогнет их, притормаживая, скатится к речному берегу. Летняя дорога здесь помедлит, дожидаясь, пока неторопливый паром свяжет ее разорванные Волгой концы. Но зимняя дорога бесстрашно кидается на лед и потом, кряхтя, напружинясь, заледенев на ветру, взбирается, по правому крутому берегу наверх. Мимо торговых рядов, безлюдных и будто голых в ранний утренний час, мимо церкви Параскевы Пятницы, похожей на приземистую ширококостную купчиху, мимо белокаменных кузниц, вырытых, словно норы, прямо в городском валу, чтобы наконец подняться на вершину холма, где белеет колоннами павильон купца Веревкина, в котором по праздникам торгуют прохладительными напитками. В этом месте дорога превратится в главную улицу и ровной лентой перепояшет город в самой его середине.

Зимнее стылое утро долго держит невысокие дома, заборы, закрытые наглухо лавки, сады, заваленные сугробами в неразборчивой мгле. Но уже слышно кое-где бряцанье щеколд на калитках, скрип отворяемых ставней, позвякивание пустых ведер на коромыслах, повизгивание санных полозьев и глухое понукание. Уже потянуло из печей дымком, пробуждающейся жизнью, и где-то в слободе, за Пушкарской и Стрелецкой, вольно заливаются петухи.

Большой дом местного исправника Василия Ивановича Вельяшева, загороженный от улицы вековыми деревьями, еще запечатан сном. Вблизи него ничто пока не движется, не звучит. А между тем наверху, в мезонине с окнами, обращенными к Волге, уже пробудилась девочка. Узкими, припухлыми спросонья глазами она обводит комнату с полумраком рассвета в ней, глядит неосмысленно на белый квадрат пола. Она скорее некрасива — широколица, скуласта, курноса.

Девочка приподнимается в постели, садится, трет ладонью глаза и вдруг стремительно, так что нельзя было и ожидать, выпрастывает из-под одеяла ноги, выскальзывает из постели, бежит по остуженному за ночь полу к окну, с разбегу останавливается возле него, отчего длинная ее рубаха встает вокруг тела колоколом.

Она забыла во сне, хотя с вечера долго заново все оценивала и перебирала, но сейчас вот опять вспомнила то радостное, веселое, что случилось совсем недавно: прошедшие праздники. Как и вчера, как и третьего дня, приятные эти воспоминания сразу затопили ее всю, понесли в своем искрящемся потоке. И вот она, уже закутанная в теплую шаль, сидит на подоконнике, спешит перебрать одну за другой, словно драгоценности, все вспомнившиеся ей детали, слова, взгляды, события. И это надо скорее, пока в доме не проснулись, не заговорили, не позвали и все не заглушили.

Лицо ее, совсем теперь проснувшееся, неузнаваемо хорошеет, исчезает утренняя некрасивость, и заметно, что узкие глаза — самой яркой синевы, носик не курнос, но вздернут, что на высоких скулах — свежий румянец. Она улыбается невесть кому длинной, нежной, загадочной улыбкой, мгновенно превращаясь при этом из девочки в юную, полную прелести женщину. Но она и сама знает, догадывается, что прелестна. С подоконника она дотягивается до низкого столика, подхватывает с него зеркало в оправе, глядится туда, сверкая зубками. И уже не тонкая женственная улыбка, а детская довольная ухмылка расползается широко по ее скуластенькому лицу.

Она поднимает над головой руку, узкую в запястье, толкает вверху форточку. Ветер с Волги, который до этой минуты напрасно тыкался в торец дома, отыскивая щели, словно слепой кутенок в брюхо матери, сразу веселеет. С радостным, щенячьим тоже визгом он врывается в комнату, летит сквозь нее, просовывается под дверь и несется дальше по дому. Где-то там хлопают двери, что-то грохочет и падает, и женский, измененный спросонок, голос громко и сердито спрашивает о чем-то.

А девочка резко спрыгивает с подоконника, ежась от холода, быстро одевается, бежит из комнаты. Осторожно, боясь шумом привлечь к себе внимание, она спускается по лестнице, скользит через темные сени к дверям. Убегает, чтобы еще немножко побыть одной со своими мыслями. Здесь, в доме, уже не дадут, сейчас затормошат, начнут скучные разговоры о другом, позовут завтракать, засуетятся.

Придерживая у ворота шубку, она распахивает двери и ахает едва слышно. Нет, привыкнуть к этому нельзя ни за что. Белый-белый, весь в ярких солнечных пятнах сад, а на деревьях вместо листьев — пышные хлопья. Все молодо здесь и радостно, под стать ей самой, и так хорошо совпадает с ее радостным, счастливым состоянием, с тем, о чем она не перестает думать.

Она ступает с крыльца на расчищенную от снега дорожку, бежит по ней, оставляя посередине узор узких следов. В стороне над куполами церкви кружатся в чистом, синем теперь небе галки, горят на карнизе дома сосульки на солнце, горит на ветру ее лицо. Ветер приносит в сад горьковатый, любимый с детства запах печного дыма.

Расчищенная дорожка скоро уводит ее от крыльца в глубину сада. Она идет аллеей, где по сторонам — строй ощетинившихся кустов, а над головой дрожат тонкие черные ветки, отчего кажется: чуть-чуть дрожит самое небо над ними. Аллея кончается большой круглой, засыпанной снегом поляной, в середине которой возвышается гигантский дуб. Дуб — самый большой и старый среди всех деревьев парка. Его сажал здесь ее прадед. В вышине в ветвях его еще торчат охапками одеревенелые серые листья, однако самый сильный ветер не в силах сорвать их. Под дубом — широкая скамья со спинкой. Сейчас на скамью настелена высоко взбитая снежная перина, под которой скрылись и