В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

— Как тебе не стыдно, мама! — гневно восклицает она. — Нашла тоже художника! Никакой это не художник, а спекулянт, халтурщик! Как ты не понимаешь! Настоящий художник не пойдет на базар с русалками и медведями. Он тогда искусство предает и самого себя!

Глаза у Василисы сверкают, она теперь поднялась со своего места, стоит над столом.

Василисина мать беспокойно заерзала на табурете, пригладила и без того гладкие, затянутые в пучок волосы и оправдалась:

— Да что ж я такого особенного говорю? Я ведь ничего и не говорю, только про базар рассказала, где была, что видела.

И поскорее перевела разговор на другое:

— А чтой-то у тебя Саня как будто похудел с воскресенья, как я его видела? Может, с животом опять чего было?

И обе они занялись детьми.

Ярко светит лампа под бумажным абажуром, на котором Синеглазов нарисовал попугая с пестрым хвостом, «тик-так, тик-так» — выстукивают над их головами часы-ходики, а ребенок в коляске пробует сложить свое первое слово, и оно похоже на щебет птицы.

А совсем уже поздним вечером, когда дети спят, погашен свет в комнате, Василиса ведет своего художника на улицу, подышать чистым воздухом.

— Шарф надень, — указывает Василиса, — и калоши тоже. Снег весь день шел, можно и ноги промочить.

Художник послушно натягивает калоши, заматывает горло шарфом, и они выходят на крыльцо. Низко над их двором висит желтая крупная луна. Она освещает снег, высекает из него искры, голубоватые, холодные, словно бенгальский огонь. Снега вокруг так много, что, кроме него, ничего другого не видно, дома и деревья на улице за распахнутыми воротами, превратились в белые горы и холмы. Должно быть, на центральных улицах города уже отмели снег с проезжей части к тротуару, сложили его в большие кучи. Здесь же, на окраине, белое поле, соединяющее городок с дальним лесом, заплеснуло свои сугробы прямо к ним во двор.

Среди сугробов их сосед по дому в валенках и стеганой телогрейке с засученными рукавами колет дрова. Сосед видит художника и Василису, стоящих на крыльце, кивает им издали и спрашивает:

— Гулять собрались? Да вроде бы сегодня и не погуляешь. Сугробы-то вон выше головы стоят, не пройти и не проехать!

Они все-таки сходят с крыльца, узкой натоптанной тропкой доходят до ворот. А дальше и в самом деле пути нет: рыхлые высокие сугробы окружают их дом со всех сторон, загораживая и улицу, и поле за ней, и весь белый свет. Художник топчется на снегу, не решаясь сделать вперед шага, и беспомощно оглядывается назад, на Василису. Но Василиса крепко берет его за руку и решительно тянет за собой к сугробам.

И тут происходит небольшое чудо: Василиса шагает вместе с чуть упирающимся на ходу художником прямо по рыхлому склону сугроба, не проваливаясь, едва касаясь подошвами снега. Легко ступая, они пересекают заваленную сугробами улицу и идут, взявшись за руки, по белому, сверкающему под луной полю.

Ошеломленный сосед бросает свои дрова и подбегает к воротам. Вытянув шею, раскрыв как ребенок рот, он глядит им вслед и ничего не понимает.

— Что такое? — спрашивает он неизвестно кого и изумленно оглядывает пустой двор. — Что же это обозначает?

Выпустив из рук топор, он пробует пуститься по сугробам им вдогонку, но сейчас же проваливается по пояс в снег, барахтается там, не переставая издавать изумленные восклицания.

— Василиса, — говорит в это время художник, шагающий в своих калошах над снегами, — мне в голову вот какая мысль пришла: напишу-ка я тебя в виде обыкновенной женщины. Какая ты есть. Простенько все так, буднично, интерьер с кастрюльками какими-нибудь, пеленки сушатся, а?

Василиса кивает, не отпуская его руки, и вот уже впереди машет им темной верхушкой полузанесенная снегом елочка, отмечающая самое начало зимнего уснувшего леса.

КАК ОНА ПРИХОДИЛА КО МНЕ

Пальто на ней было надето из синего бостона. Но не так, чтобы очень новое, с иголочки, а наоборот — на локтях и сзади, пониже спины, лоснится уже, поношено, значит, сильно. Вверху, вокруг шеи, — воротник, чернобурка. Но тоже многолетняя, заметно потертая, черноты в ней вовсе никакой не осталось. Голова у нее тогда была платком коричневым обвязана, а на ногах — ботики суконные без каблуков, на кнопку застегнутые. И еще видны снизу чулки коричневые в резинку. Несла она в руке хозяйственную сумку из черного дерматина. Уж потом я разглядел, что ручки у этой сумки, как видно, истрепались и для прочности аккуратно тонкой веревкой замотаны.

Я наблюдал за ней из окна и даже поначалу жалел немного. Потому что погода на улице в тот день стояла неудачная — холод, но не мороз, а во всем чувствовалась сырость и промозглость. Снег падал мокрый, земля казалась от этого вымокшей, раскисшей, снег на ней почти не держался. А небо виднелось за окном такое, будто его кто-то красил в немаркую краску, а из-за сырости краска эта вздулась, вспучилась, вот-вот облупляться начнет.

И она там, в этой мокроте холодной, все топталась бестолково по двору, то, вижу, к одному парадному сунется, то передумает и к другому ковыляет. Я в то утро сидел у окна в кухне, глядел во двор, ожидая, что там интересного случится. «Тетка эта, — подумал я, когда заметил ее, — и сама не знает, кто ей в нашем доме нужен». Но оказалось, что это она как раз знает. Я вдруг вижу, что она шлепает прямо через газон под самыми моими окнами. Тут уж на близком расстоянии я успел рассмотреть, что она как будто прихрамывает немного, набок чуть заваливается. Из дерматиновой сумки у нее торчит какой-то сверток в промасленной бумаге, селедка, может быть, или рыба соленая.

Заскочила она в наше парадное, а примерно через минуту у меня в коридоре загудел звонок. Я поднялся с табуретки и пошел отворять двери. Вижу — стоит она за порогом на площадке, кивает мне как знакомому и приговаривает:

— К тебе, к тебе…

Дескать, нечего сомневаться, куда шла, туда и попала.

Приходится мне тогда двери перед ней растворять и в квартиру ее впускать. А она как только прошла в коридор, так забормотала в досаде:

— С ног сбилась, пока отыскала-то. Все дома да все двери на один манер, не различишь, где какие. Вот ведь что надумали, как строить теперича стали. Как будто нарочно запутать, заморочить хотят. Только меня не заморочишь…

С улицы, с холода сырого она словно