В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

Увидав это — и все-таки она как-никак гостья, — я ей вежливо говорю:

— Ну коли и правда ко мне, то раздевайся, проходи давай в комнату.

Она тут перед зеркалом у вешалки платок свой начинает разматывать, шубу с облезлой лисой с плеч скидывает, а сумку черную прямо на пол ставит. И говорит мне, усмехаясь:

— Не такая уж гостья дорогая, и на кухне небось могу посидеть. А вот если чайку согреешь — спасибо скажу.

Ну а я, надо сказать, и сам у себя на кухне посидеть люблю. У меня там даже телевизор помещается. Я «Старт-3» прямо на холодильник в угол взгромоздил. Попиваешь себе вечером чаек и одновременно передачу «Спокойной ночи, малыши» посматриваешь. Я и гостей, если кто заходит, чаще на кухне угощаю, уютнее там вроде. А в комнате — когда уж праздник какой. Ну, в день рожденья, когда сыновья вспомнят и с женами приедут, или там Новый год. А эта гостья и сама кухню выбрала.

Но как только вошла она туда, зыркнула глазами во все стороны, и словно бы что-то ей тут не по душе пришлось.

— Ишь ты, — говорит недовольно, — сколько обстановки в кухне нагородил. Оборудовал, будто у тебя в запасе еще лет сто жизни твоей. Часы вон даже на стенку навесил и картинку прилепил. «Три медведя», что ли?

— Не «Три медведя», — объясняю я, — а три богатыря русских от врагов заставу стерегут. А что касается обстановки, то я тебе вот что скажу: цыганскую жизнь смолоду не любил. В доме у меня всегда порядок был, уют, хотя и небогато жили. Зачем же мне теперь вокруг себя все менять?

— Ну-ну… — не то соглашаясь, не то не одобряя, говорит она и за стол мой усаживается.

Я поскорее чайник водой наполняю и на огонь ставлю. Чашки из буфета беру, пакет с песком достаю и еще вафли апельсиновые в пачке.

Она напротив меня сидит, помалкивает пока. Шаль теперь уже с плеч у нее свисает, а руки свои иссохшие, посинелые она на коленях сложила. В кухне у меня всегда тепло бывает, а тут еще и газ вовсю горит. Замечаю, что она понемногу отогревается, от холода уличного отходит, передыхает. Сидит себе и наблюдает, как я чашки по столу расставляю, как песок в сахарницу сыплю. Поглядела, поглядела, да и говорит вдруг не очень громко, словно самой себе:

— Попьем, попьем чайку-то в свое удовольствие. Чайку напиться я всегда большая охотница, всегда время для этого выберу, как ни спешу. Напьемся на дорожку, тогда уж и двинемся с тобой…

Я тем временем сахарницу до краев уже наполнил, выдвигаю ее как раз на середину стола и гостье своей отвечаю:

— Мне-то чего двигаться, когда у меня дела здесь еще не все закончены? Мне пока отлучаться отсюда никак нельзя.

Но она в ответ только посмеивается недоверчиво, от смеха даже колебаться немного на табуретке начала, булькает в ней что-то, трясется. А потом с ехидцей такой, прищурившись, спрашивает:

— И какие же такие дела важные у тебя вдруг объявились? За пенсию в книжке у почтальона распишешься да в продовольственный за творогом или кефиром сходишь. Вот всех твоих делов-то. Да еще в окне вон торчишь, на белый свет от скуки пялишься — тоже занятие важное.

— Ну как же, — не соглашаюсь я, — разве у меня и других дел тут нету? Я вот, например, каждый день газеты читаю. Я в этот раз на целых четыре газеты подписку оформил…

Говорю ей это и сам замечаю, что мои слова на нее никакого впечатления не производят. Она все кривится, усмехается и головой туда-сюда покачивает. Сейчас, думаю, что-нибудь опять ехидное выскажет. Но тут как раз мой чайник на плите насвистывать начал, поспел, значит. Я заварки побольше бросил, покруче заварил, маленький чайник полотенцем накрыл, чтобы настоялся. Переждал немного и начинаю чай по чашкам разливать.

— Пожалуйста, — говорю, — пейте на здоровье.

Она сахару себе положила, размешала, а потом чуть не полчашки на блюдце выплеснула и блюдце это с чаем на растопыренных пальцах ко рту несет.

Я не удержался и смеюсь:

— Чай таким манером теперь только деревенские пьют. Мы в городе уже и не сумеем так.

Она махнула в мою сторону темненькой своею заскорузлой ладошкой:

— А разницы-то между вами, городскими или деревенскими, вовсе никакой нету. С виду только, по одежде, может, разнитесь. Да и то сейчас по внешнему виду обмануться можно. А так — во всем равные. И одинаково за места свои тут и там держитесь. А что за них держаться-цепляться, что занимать по-пустому?

Я сижу, слушаю ее, чай свой понемножку прихлебываю, а сам в это время размышляю: что же ей на это ответить, как объяснить получше? Чашку свою недопитую отставляю и говорю:

— А может, совсем не по-пустому держатся? Может быть, у каждого на это имеются свои причины уважительные. Тут вопрос, с какой стороны на это дело посмотреть…

Она ничего не отвечает, не возражает, и я тогда дальше свою речь веду:

— Ну вот хоть меня для примера возьми. Про меня, конечно, тоже сказать можно: чего цепляется, если пожил человек. И правда, пожил я немало, целых две войны насквозь прошел. И все вроде имел я в жизни, что и другие люди: сыновей двух растил, с женой ссорился, а потом и хоронил ее, людей разных встречал. И любовь у меня какая-никакая, а тоже была, как у всех. В общем, шум от жизни стоял. А теперь вдруг тишина вокруг наступила. Словно бы я на полном ходу из поезда в чистое поле спрыгнул, а поезд этот без меня уже дальше покатил. У меня, может, еще стук от колес в ушах не утих, а все — приехали, дальше станций для тебя уже не будет. Добрался, значит, до своей конечной, все, что суждено было, сполна получил…

Гостья моя слушает меня, кивает, согласна она с такими моими словами, сама такое же обо мне думает. Но только я не все еще сказал, я ей и совсем другое приготовился высказать.

— А если, — говорю, — взять и на жизнь мою прожитую не с этой стороны посмотреть? Тогда в ней совсем другое и увидишь. И тут вот какое дело выходит: сижу я здесь на кухне своей и почти каждый день себя самого спрашиваю, вопросы себе задаю. Что же в жизни моей случилось замечательного? Такого, чего забыть ни в коем случае нельзя. И веришь ли, ничего такого исключительного