В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

Лязгнув от холода зубами, Василиса попыталась объяснить, откуда в ней взялся хром. Однако художник сейчас же прикрикнул на нее:

— Тс-с! Помолчи, не разговаривай! Я от лица теперь отталкиваюсь.

Несколько минут он молча хлестал холст кистью, потом задумчиво спросил:

— А кто это утром приходил, пока я брился?

Василиса молчала. По безмятежному выражению ее лица никак нельзя было догадаться, кто же заходил сегодня утром.

— Скажи! — разрешил художник.

— Ванька Макавеев заходил, трешку принес, которую под Новый год одалживал.

— Ага-а! — удовлетворенно протянул художник. — Трешка — это хорошо. Трешка мне как раз очень пригодится. Белил у меня в обрез.

Распростертая на скатерти Василиса разочарованно вздохнула.

— Без вздохов! — прикрикнул на нее художник. — Ты мне этим линию смещаешь. Вздыхать ты могла прошлый раз, когда позировала для «Одиночества, бредущего в сумерках». А теперь мне от тебя ясность нужна, чистая линия.

Откинув голову, он вглядывался в покрытый светлыми разводами холст.

— Вот мы сейчас холст закроем, можно будет небольшой перерыв организовать. Молока попьем. Хотя ты зря меня на одном молоке держишь, я все-таки не теленок, я мясо тоже люблю.

Художник поработал еще с полчаса, потом отбежал от мольберта к двери, рассмотрел оттуда свою работу и объявил:

— Ну так. Можем ненадолго прерваться.

Василиса сорвалась со скатерти, скользнула в платье, впрыгнула в тапочки и выбежала из мастерской на кухню. Здесь она подхватила с подоконника кастрюльку, полную молока, и поставила ее на огонь. Через несколько минут она уже разливала горячее пенистое молоко в глиняные кружки, выстроившиеся перед ней в ряд на столе. Самую большую кружку Василиса отнесла в мастерскую, а с двумя поменьше направилась в комнату к детям. В комнате Василиса, двигаясь с быстротой молнии, сменила пеленки младшему, сменила пластинку на проигрывателе — вместо «Курочки Рябы» поставила «Как муравьишка домой спешил», — вытащила из пальца старшего сына занозу, а изо рта среднего — пластмассовый шарик от настольного тенниса. Затем в том же стремительном темпе она организовала небольшую постирушку, сбегала к соседке занять картошки к обеду, распорола старый халат, чтобы выкроить из него пару ползунков, и в это время художник снова позвал свою модель в мастерскую.

Матовый приглушенный свет январского дня вплывал в мастерскую сквозь неширокие окна, ясными квадратами расписывал крашеный, недавно вымытый Василисой пол. Художник снова ушел в свою работу, сосредоточился и лишь время от времени начинал объяснять своей модели, почему так важно ему добиться усложненного звучания белого цвета.

Василиса слушала и одновременно внутренним своим взором рассматривала со всех сторон месячный их бюджет, пытаясь каким-то образом выкроить из него детские ботинки на утепленной подкладке тридцать второго размера, новую мясорубку и мужскую байковую рубашку с воротничком номер сорок. Лицо ее при этом по-прежнему дышало безмятежным спокойствием, хотя она продолжала энергично бороться с колонками цифр, складывала их, вычитала и делила, урезывала в одном месте и добавляла в другое.

И пока художник Синеглазов писал картину-композицию, Василиса рисовала в своем воображении совсем другую картину, разложив на мелкие составные части те двести рублей, которые Синеглазов должен был получить за участие в оформлении клуба техникума.

Часа четыре спустя Василиса снова в кухне, на этот раз в окружении своей семьи. Художник, снявший уже рабочую блузу, и двое его старших сыновей сидят на табурете за деревянным, чисто выскобленным столом и с ожиданием смотрят на Василису. Третий сын также тут присутствует. Он, правда, не сидит за столом, а лежит в коляске и тоже оттуда смотрит на Василису, ожидая неизвестно чего, потому что его-то только покормили.

В кухне тепло оттого, что жарко топится печь-духовка, и замечательный запах печеной картошки наполняет весь дом, из-под двери пробивается даже на лестницу. И кажется — вот-вот не выдержат и сбегутся к ним соседи отведать Василисиной картошки, к которой подается еще килька в томате и малосольные огурцы.

И в самом деле, вдруг раздается у двери длинный звонок. Василиса идет открывать, и оказывается, что это не соседи пришли, а пришла бабушка, Василисина мать, и принесла детям четыре красных яблока.

— Ура! — хором кричат старшие сыновья и подкидывают вверх к потолку яблоки, как красные мячики.

Бабушка снимает с головы один за другим несколько платков, садится со всеми за стол и принимает из рук Василисы широкое обливное блюдо, на котором дымится гора печеной картошки. Обливное блюдо обычно служит Синеглазову для писания натюрмортов, и в мастерской можно отыскать несколько полотен, где оно изображено во всех ракурсах и разнообразных оттенках. Сейчас, при электрическом свете, блюдо сверкает глазурью, сияет и переливается как игрушка на елке, запекшаяся картофельная шкурка над этим сиянием — красивого дымчато-коричневого оттенка и присыпана еще, словно изморозью, солью. А художник смотрит на это, чуть сощурив один глаз, и явно уже думает о новой картине, которая будет выполнена в пепельно-коричневой гамме.

Василисина мать, не торопясь, разламывает вилкой картофелину, медленно, аккуратно режет возле нее крепенький огурец и, опять не торопясь, начинает рассказывать про базар, где она покупала яблоки.

— Лук нынче там по семьдесят пять копеек стал. И то немного его. Человека так три стоит, не боле. Свинина еще есть, да сильно жирная, какой с нее прок? Я уж так прошлась, покупать-то нечего особенно. Яблоки вот детям только…

Все смотрят на яблоки, которые лежат теперь кучкой посреди стола и радуют глаз Своею румяностью и дородностью. Только одна бабушка смотрит не на яблоки, а украдкой на художника, склонившегося над тарелкой, и продолжает свой рассказ.

— А что я видела-то. Иду за рядами, где палатка с товарами скобяными да с посудой, вижу паренек стоит, тоже художник, значит. Развесил сбоку на палатке свои картины и торгует. И чего у него там только нет, я все стояла, глядела. Цветов букеты нарисованы, и золотой краской, и серебряной. И медведи пляшут, а в лапах балалайку держат. А на одной картине целый пруд нарисован, водоем, и там то ли русалка, то ли простая девушка плавает. И конечно, народ вокруг него собрался, а кто даже и покупает. Уж не знаю, почем он берет, но одет-то этот парень-художник богато. Вся одежа на нем новая, теплая. Вот, думаю, большие деньги человек зарабатывает…

Тут рассказчица умолкает и опять смотрит в ту сторону, где сидит художник. Но тот весь увлечен картошкой, вертит ее, горячую, в руках, дует и, разломив, солит изнутри, и, как видно, рассказа тещи он не слушал.

Зато Василиса вскидывает