В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

Но пока я хочу рассказать лишь об одном дне в лесу, о том, что произошло там со мной однажды, ровно два года назад. Все случилось именно так, как об этом здесь будет рассказано. Я могла бы, если нужно, назвать точное место действия, адреса и фамилии тех людей, которые упомянуты в этом рассказе. На тот случай, если мне не поверят. Могут, конечно, найтись люди, которые во все это не очень поверят. Но ведь при этом должны быть и другие. Такие, которые успели понять, что формула 2×2=4 не так уж точна, как это принято думать. И что мир вокруг нас совсем не таков, каким описывали его в средней школе, демонстрируя по частям и деталям, загоняя в пробирки и уравнения, разлагая и снова складывая, точно это — набор детских кубиков. Вот на этих, других, я как раз очень надеюсь.

Тогда, два года тому назад, мы жили в деревне, что лежит среди деревьев и холмов, возле залива с одной стороны и возле открытого моря — с другой, если идти прямо через лес и дорога то поднимается вверх со всеми своими кустарниками и цветами, то опускается вниз, в долину, а иногда просто теряется на сухих полянах, чтобы можно было остановиться и отдохнуть. Высокие же лесные деревья растут там сразу за домами, чуть в стороне, немного отчужденные, но все-таки далекие от равнодушия. В этих сплошь сосновых, а местами и смешанных лесах таится немало удивительных вещей. Там, например, «водятся в большом количестве олени пятнистые, заяц русак, лисы, кабаны и лоси». Именно так написано об этих местах в толстом путеводителе «По Литовской ССР».

Мы бродили целыми днями по лесам, отыскивали заросли малины, вырубки, где водится земляника, попутно разговаривая о Честертоне, Фр. Ассизском и сравнительных достоинствах наших московских знакомых. Однажды на склоне лесистой горы из-за елок вышла нам навстречу неестественно спокойная, полыхающая, как костер на ветру, лисица. Другой раз просеку, по которой мы шли, стремительно один за другим пересекли два оленя. Кое-кому потом стали попадаться еще и зайцы. Но вот что касается дикого кабана, щарняса, как называли его здесь, то никто из нас ни разу так его и не увидел.

А между прочим, что мы вообще знаем о нем? Таинственном и свирепом вепре, на которого с шумом охотились наши резвые предки. Которому, робея, уступали дорогу все прочие обитатели леса. О котором слагались сказки, песни, легенды.

Вот кроме этих самых легенд, пожалуй, ничего. Но он жил где-то совсем близко от нас, скрывался в непроходимых чащобах, рыскал по ночному лесу. Невидимый, он тревожил наше воображение, чудился постоянно в каждом поваленном дереве, в каждом пне, чернеющем сквозь молодые побеги, так что в конце концов мы ощущали настоящую тоску по этому загадочному зверю.

— Вы его видели? — спросила я к концу первой недели свою хозяйку Стасю.

— Нет.

И дочка ее не видела, и старший сын тоже. А вот муж Иозас то ли видел сам, то ли нет — не очень понятно. Зато он твердо знает, что в лесу этих вепрей — щарнясов — много. Целые стада бродят тут по ночам, но зато утром все до одного как сквозь землю проваливаются.

Что много — в это можно было легко поверить. Лесные, выстланные сосновыми иглами тропы, просеки, песчаные отмели у залива и склоны дюн были разрисованы глубокими отпечатками раздвоенных копыт. Словно тавро хозяина метило все, что здесь ему принадлежит. Эти отметины на земле оставались пока единственным подтверждением того, о чем с такой категоричностью говорил автор путеводителя и местный житель, рыбак Иозас Багонис.

Что же нам оставалось делать? Ждать и надеяться? Мы надеялись и ждали все лето, пока каталось по небу ленивое жаркое солнце, пока распускались и отцветали среди песчаника лиловые цветы чебреца и сосны оплывали смолой, словно долго и ярко горевшие свечи. В конце концов мы бы так и уехали в город с этой своей несбывшейся мечтой, если бы не случился в самом конце лета этот удивительный день.

В этот день след раздвоенных копыт встретился мне возле самой опушки, неподалеку от старой березы с расщепленным молнией стволом. Ржавая от опавшей хвои земля была пробита цепочкой четких следов, ведущих к лесу. Ветер не успел еще разгладить борозды узоров, еще не успел распрямиться притоптанный стебель скабиозы, и казалось — только что, за несколько секунд до моего прихода, тяжелое крупное животное обогнуло березу и скрылось в сосновой чаще. Однако темная стена сосен передо мной была неподвижна и беззвучна. Тесно сгрудившись, деревья всматривались в меня с вершины холма, не торопясь расступиться. Едва заметно покачивались вверху густые вершины, тускло посвечивали в глубине стволы.

Но охотничий веселый азарт уже подхватил меня, пронес по опушке, закружил по лесу. Долго, неведомо сколько часов, минут, мгновений, длился этот мой бег по шепчущему просторному лесу среди мельканья солнечных пятен, тихого верещанья насекомых, разноцветного сияния цветов. Несколько раз я теряла след в траве и потом снова отыскивала его, петляла среди серого, отмирающего ельника, сквозь спутанный вереск продиралась к подножью дюн, ныряла в заросли неведомых мне хвойных пород — кряжистых, частых, как гребешок, крепко сцепившихся ветвями, так что образовалась непроходимая заградительная система.

Когда становилось совсем жарко и ковбойка моя прилипала к потным лопаткам, я съезжала по склону на песчаное дно лесного оврага и лежала там на спине, думая о рыбах, что пасутся в этот час в заливе в верхнем прохладном слое, так что небо им тоже отлично видно.

Но только ли в щарнясе — неуловимом и прекрасном — было здесь дело? Так радостно было нестись сквозь леса, свободно, безудержно, с развевающимися волосами, с легким дыханием, и чувствовать — рядом, кругом стоят и несутся вровень с тобой такие же — с развевающимися по ветру прядями, с легкими стремительными телами. И вовсе не преследование это, а общая для всех нас здесь игра, и на бегу, всматриваясь в следы на земле, я все-таки не забываю крикнуть полянам с сухо шуршащей короткой травой и сосновому стволу с красной, как у индейца, кожей и лимонно-желтым соцветиям песчаного бессмертника, всем кричу я на бегу:

— Мы с тобой одной крови, ты и я!

Похоже это еще и на то, как с высокого берега, зажмурившись, прыгаешь в тугую, мчащуюся волну, где в глубине все звенит, пенится, рассыпается, мешается вместе голубое, зеленое, прозрачное, и ты сам тут