Вопрос – половинка сердца - София Лундберг

class="p1">Элин повернула большой железный ключ и вошла в хлев. Козы приветствовали ее радостным блеянием. Она взяла вилы и набросала им сена; животные, столпившись вокруг кормушки, принялись жадно есть. Одна коза покусывала ее за брюки и топталась по ногам, настойчивая требуя к себе внимания. Что поделать, молочные козы всегда были голодными. Элин похлопала козу по голове и тотчас же отдернула руку. Животные хоть и привыкли к людям, но отнюдь не ручные.

Марианна убирала навоз в стойле. Элин сменила вилы на лопату и присоединилась к ней. Они молча работали бок о бок. Мама выглядела уставшей. Оттого что каждый день ей приходилось очень рано вставать, у нее под глазами залегли толстые морщинистые мешки. Она больше не носила красивых платьев, которые купила на деньги Айны в те дни, когда они были еще счастливы. Теперь на ней постоянно только заляпанные грязью рубахи из хлопка и грубые рабочие брюки. Волосы собраны в небрежный узел. Сверху наброшена косынка, которой можно было прикрыть нос от запахов, царивших в хлеву. У Элин была точно такая же.

Когда они закончили и Марианна вернулась обратно в дом, Элин опустилась на сено и, прислонившись к стенке стойла, вытащила из кармана конверт. Письмо было написано на листке, вырванном из тетради альбомного формата. Торчащая сбоку бахрома напоминала о пружине, к которой когда-то крепился этот лист. Она развернула листок и прочла:

Дорогая Марианна!

Я хочу тебе кое в чем признаться. Я хочу сказать, что пошел на этот шаг ради вас. Ради тебя. Ради детей. Я не хотел, чтобы так вышло, ружье выстрелило совершенно случайно, у меня и в мыслях не было ранить ее – только напугать. Я не хотел, чтобы семья дала трещину. Наша семья. Я пошел на этот шаг ради вас, чтобы раздобыть хоть немного денег. Ради нас. Мы. Ты, я и дети.

Ты помнишь, как мы познакомились? Помнишь, как никакая сила не могла заставить нас расцепить руки? Помнишь, как мы сказали, что ты и я – это навсегда? Это было нашей клятвой. Я всегда о ней помню. А ты?

Меня выпустили на свободу. Они говорят, что я не должен с вами общаться, но я хочу, чтобы ты знала. Здесь, в Стокгольме, у меня есть маленькая квартирка и работа. Я знаю, ты больше не хочешь меня видеть. Но дети! Я так хочу увидеть детей. И я сделаю все что угодно, чтобы ты снова была со мной. Скажи мне, что я должен сделать. Я приеду по первому твоему зову. Пожалуйста, напиши мне скорее.

Твой навсегда Лассе

Почерк был корявым, словно писал ребенок. Буквы местами то круглые, то узкие и наклонены в разные стороны. Руки Элин дрожали, когда она опустила письмо на колени. Значит, он все-таки думал о них… он думал о ней. И он больше не сидит за решеткой, он на свободе. Она снова посмотрела на адрес. Выходит, папа не знает, что теперь они живут на ферме Гринде? И ничего не знает о Мике? Как такое возможно?

На конверте был обратный адрес: Табачная улица, 38, 123 57, Фарста. Она несколько раз перечитала его, после чего запихнула конверт с письмом обратно в карман и побежала на одно из полей, где Фредрик трудился вместе с Мике.

Над дверью магазина, поскрипывая, качалась на ветру вывеска. От осенних дождей и ненастных зимних бурь цепи, на которых она висела, покрылись ржавчиной, одна цепь вообще слетела, и вывеска перекосилась на бок. Фредрик потянулся было к ней, но не достал. Тогда он взобрался на перила и, цепляясь одной рукой за фасад, встал обеими ногами на узкую железяку. Элин крепко ухватила его за щиколотку, но он покачнулся, и она поторопилась его отпустить.

Из магазина показалась Герда.

– Смотри не свались, – сказала она.

Фредрик поймал цепь и вернул ее на прежнее место. Потом спрыгнул на землю и похлопал рука об руку.

– Ну что бы я без вас делала, – улыбнулась продавщица. – Вы всегда умеете навести порядок. Заходите.

– Можно мы посидим в подсобке? А то куда ни сунься, везде такая жара.

Герда кивнула:

– Располагайтесь. Где лежит печенье, вы знаете. Догады ваюсь, что вы здесь именно из-за него.

Фредрик широко улыбнулся. Элин быстро обняла Герду. От продавщицы сильно пахло лаком для волос, пепельные локоны на голове лежали совершенно неподвижно, словно сделанные из пластика.

Герда мягко погладила ее по спине:

– Девочка моя, как же я рада, когда ты приходишь. Хоть от тебя и пахнет навозом, – шепотом добавила она и чуть поморщила нос.

Полки в подсобном помещении пустовали. Из-за большого наплыва отдыхающих товар летом никогда не залеживался. В одном углу валялась большая стопка сложенных картонных упаковок из-под товаров. Они уселись на нее, пристроив рядом жестянку с печеньем. Окон в помещении не было, но большой вентилятор на потолке обдувал приятной прохладой. Дверь стояла нараспашку, давая хороший обзор на кассу и часть торгового зала. Покупатели приходили и уходили. Герда со всеми оживленно болтала, а Фредрик и Элин слу шали.

Вскоре появилась Марианна. На ней была все та же рабочая одежда, в которой она выгребала навоз из хлева. Элин вскочила и, подобравшись к двери, вся превратилась в слух.

Марианна держала в руках поднос, заваленный упаковками с сыром. При взгляде на него Герда покачала головой:

– Здесь слишком много.

– Сейчас хорошие удои…

Герда сжала губы.

– Я все равно не могу взять, здесь этот сыр никто не по купает. Мне придется его выбросить.

Марианна поставила поднос возле кассы и убрала половину:

– А если так? Что ты думаешь?

Герда вздохнула:

– Даже не знаю. Пойми же, его мало кто покупает, дорогой слишком.

Герда вышла из-за кассы, и Элин потеряла ее из виду. Марианна продолжала стоять, нетерпеливо притоптывая ногой об пол.

– Что ты хочешь этим сказать? Что ты вообще ничего брать не будешь?

Она повернулась и собрала обратно весь сыр, который только что положила на прилавок.

Герда вернулась. Она принесла несколько пакетов с хлебом, чтобы были под рукой.

– Подозреваю, скоро тебе придется обзавестись новым хобби, – сказала она.

– Хобби?

– Ну, что-то вроде этого. Тебе ведь, наверное, больше не на что жить, кроме как на эти деньги, верно?

Марианна стиснула зубы. Внезапно она бросила поднос, и сыр полетел на пол. Герда стояла, растерянно переводя взгляд с беспорядка на полу на Марианну. Затем, с трудом наклонившись, принялась собирать упаковки. Толстый живот мешал ей, и она тяжело и шумно