Капкан - Алексей Дмитриевич Козловский

– То переживал, что амуниции мало взяли, а теперь – наоборот. Что же до сухарей, то в тайге в это время с голоду не пропадёшь. Слышал про Лыковых?

– Кто же их не знает, люди старой веры.

– Старообрядцы, которые ещё в двадцатых годах укрывались от произвола советской власти в верховьях Абакана.

– У тебя, Старцев, один бзик – политика, а на самом деле всё гораздо проще…

– Или сложнее, – огрызнулся Герман, – только не в этом суть. Когда я к Агафье Лыковой на вертолёте с геологами летал, так она недостаток хлеба кедровым молочком восполняла. Короче, кончай трепаться, а берись за колот! – И более опытный таёжник легко поднял нечто больше похожее на огромный деревянный молоток на длинном черенке, сварганенное накануне, и, уперев рукоятку в землю, рядом с могучим красавцем-кедром, скомандовал: – Теперь не зевай. Я становлюсь лицом к дереву, а ты – лицом ко мне, и по команде сначала отводим колотушку на тебя, а потом бьём по стволу.

– Ясно! – Ветлицкий глянул на крону лесного богатыря. – Наверное, много шишек-то сверху полетит?

– Это как ударим. Да вот что ещё, шишкарь, голову прячь под чурку, а то так по кумполу навернёт, что и про орехи забудешь, или, может, местами поменяемся?

– Чего туда-сюда крутиться, поехали!

Друзья-компаньоны ухнули тяжеленным молотом по кедру: смолистые шишки глухо и часто застучали по земле…

– Этак мы за день набьём телегу, – воодушевился Андрей, но Старцев его оборвал:

– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь.

– Сглазу боишься?

– И сглазу – тоже. Мне сдан знакомый рассказывал, он на рынке дамские шляпки продаёт, знаешь такие… навороченные? Так вот, продаёт он их, а одну вторую неделю не берут, соседка по прилавку смеётся: «Хочешь, помогу продать» – и надевает её на свою голову. Покрутилась перед зеркалом: «Ничего шапочка» – и положила на прилавок. Минут через пять сразу покупательница нашлась, а ты говоришь… в природе всё может с человеком случиться, недаром у местных народов шаманизм – вера в духов. Ладно, давай работать…

К вечеру шишек набили порядочно.

– Может, хватит пока? – спросил Ветлицкий товарища.

– Отчего же, куй железо, пока горячо, – зажёвывая копчёное сало куском чёрствого хлеба, не согласился Герман. – Завтра с «когтями» для интереса по деревьям пошастаем. У меня прежде напарник был – Лёха Смирнов, так он ещё и бинокль на кедр брал, чтобы с высоты подходящие деревья высматривать.

– Говоришь, был? – Андрей покосился с опаской на голубое небо.

– С кедрача сорвался. Видишь, там, наверху, макушки раскачиваются? Здесь тихо, но тайга-то шумит. Ладно, уговорил, пора к избушке подвигаться. Пока добытое стаскаем – и ночь…

– Ты в тайге как дома, даже спишь, словно на курорте, – неловко подольстился к товарищу Ветлицкий, – храпака задаёшь – медведь не разбудит.

– Про медведей тоже не следует лишний раз языком чесать, – предостерёг Старцев горе-таёжника. – Ты не у Куксовой Светки в спальне. Бывало, залезешь на кедрач, а там верхушка с оглоблю толщиной сломана. Кем, спрашивается? Впрочем, осенью хозяин сыт, в отличие от нас, россиян зачуханных.

– Послушай, Герман, ты вроде бы на весь белый свет обижен, то советскую власть критиковал, теперь уже и до России добрался?

– Да не то чтобы добрался, просто я не очень-то доверяю нынешним реформаторам, которые прежде отделы ЦК возглавляли, а теперь…

– Ты не возглавлял, согласен, – Андрей криво усмехнулся – потому, что возможности не было. Хотя бы по комсомольской линии к небожителям приобщился?

– Не надо, просто я всю жизнь честно вкалывал, пером разгребал завалы, а насчёт комсомола, это ты, Ветла, правильно подметил – не успел. Годков не хватило. Впрочем, и тебе – тоже. Это сейчас хорошо честным быть, вот если бы чуток пораньше, то, скорей всего, тоже бы совковую историю детям в мозги вставлял? В чужом-то глазу и соринку видим, а в своём и бревна не замечаем…

Андрей, глядя на склонившегося над мешком Старцева, пожалев, что затеял этот разговор, и словно извиняясь, перевёл разговор на другое:

– Тяжёлый, небось? – сказал он, берясь за уже упакованный рюкзак с шишками.

– Своя ноша не тянет. Давай и вправду поторапливаться. За раз нам, пожалуй, не унести, – буркнул Герман и первым шагнул на тропу, ведущую к охотничьему зимовью.

4

Место своей стоянки, которое облюбовали искатели приключений, не совсем отвечало представлениям Ветлицкого о подобного рода строениях. Ему приходилось видеть таёжные избушки: обычно вросшие в землю, с покатыми крышами и тусклыми оконцами, они поражали своею убогостью и внутри. Это же был почти деревенский, немалых размеров дом, с приличными окнами, широкими лавками вдоль стен, прочным столом посредине и сложенной из кирпича печью.

– Настоящий лесной теремок, – заметил он, озирая неожиданные хоромы.

– Зимовье принадлежало золотопромышленнику Копытову, который в здешних местах развлекался на досуге.

– Хорошо сохранился, только пол слегка покороблен.

Герман загадочно улыбнулся:

– В этой избушке под полом-то и был один из копытовских кладов спрятан, вот и перевернули. Да, – хлопнул себя по лбу журналист. – Кайло я забыл прихватить. Здесь же копни поглубже – плитняк.

– Кайло? – До Андрея стало смутно доходить предназначение взятых с собою лопат. – Думаешь, что не всё золото жена Копытова чекистам сдала?

– Догадлив, учитель, – рассмеялся Герман, – только не совсем. Есть у меня задумка на золотишко Ивана Збруева, которое до сих пор под землёй гуляет, выйти, Соображаешь, Федя?

– Какой я тебе Федя? – возмутился Ветлицкий.

– Да брось ты выпендриваться, не перед Куксовой. Тайга маменькиных сынков не любит. Ишь, розовые очки нацепил, а ведь уже пора привыкать к реалиям жизни, впрочем, я сам виноват немного…

Андрей посмотрел на друга: щегольская его бородка слегка взлохматилась, голубые глаза потемнели, едва заметные прежде морщинки на лбу вдруг прорезались под блестящими залысинами головы потомка «начальника колчаковской контрразведки», как обозвал его однажды в письме рассерженный читатель «Енисея, озлившись на чересчур вольные измышления о делах давно минувших.

– В чём ты винишь себя?

– Давай лучше не будем об этом, – не стал заедаться Старцев. – Вот набьём ореха, а там посмотрим… – и замолчал.

В избе от сваленной в углу груды кедровых шишек стоял смолистый запах тайги. Ветлицкий вытянулся на лавке, закинув руки за голову и представив, что лежит у костра. Казалось, даже искры от потрескивающих в печи дров не затухают здесь же, на железном листе у топки, а красноватыми бесконечными огоньками уносятся ввысь, теряясь среди крупных застойных звёзд.

– Спишь, романтик? – окликнул его Герман.

– А?

– Спишь, спрашиваю?

– Да нет, соображаю, – откликнулся доморощенный философ, – почему какой-то Пулькин такими делами заворачивает, мы же орехи бьём, чтобы с голоду не