Путешествие в Тибет. Жизнь, нравы, обычаи - Сарат Чандра Дас

мать в сопровождении служанки, чтобы воздать поклонение своему святому сыну. Я сначала не хотел верить, что это его мать, когда увидел, как она, принимая благословение министра, сделала перед ним три глубоких поклона, причем лбом коснулась пола. Затем она поднесла ему несколько шариков из масла и кхатаг и, когда его святейшество сказал ей, что он уезжает в Ташилхуньпо через три дня, она горько заплакала.

7 января

Рано утром мы получили сообщение от министра о том, что он просит нас отложить наш отъезд в Ташилхуньпо, так как Чяг-цзо-па очень желает, чтобы я вместе с министром посетил его дом в Ке-па Кхансаре, где министр предполагал остановиться на три дня.

Родители министра вновь явились, в сопровождении своего самого младшего сына, воздать министру почести. Отец, спокойный, почтенный на вид старик, приветствовал меня, сняв свой желтый тюрбан, и осведомился о моем здоровье. Они совершили земное поклонение перед министром, который благословил их, коснувшись рукою их голов.

В 2 часа дня министр, одетый, словно буддийский кардинал, в сопровождении Тун-чэня, нас и своих домашних, направился в главный молитвенный зал (ду-кхан), причем Тун-чэнь нес пучок курительных свечей и несколько шарфов. Главный лама бросил несколько зерен ячменя по направлению изображений божеств и произнес несколько мантр; затем министр стоя произнес краткую молитву и, приблизившись к статуе Будды, снял свою митру и положил на эту статую кхатаг. После этого главный лама взял остальные кхатаги, которые принес Тун-чэнь, и начал вешать их по одному на другие статуи, сопровождавшие же его монахи разбрасывали перед ними цветы.

После этого мы обошли вокруг монастыря и спустились к подножию холма, где сын Чяг-цзо-па, одетый в богатый монгольский костюм, ожидал нас с двумя бойкими богато убранными лошадьми, которых держали конюхи; на одну из этих лошадей сел министр, мы же прошли пешком небольшое расстояние, отделявшее нас от ворот Ке-па Кхансара. Оркестр барабанов, гобоев, колокольчиков, гонгов и флейт маршировал перед нами, играя в то время, как мы проходили через светский город (шо) по широкой обсаженной тополями дороге, идущей вплоть до самых ворот Кхансара, где стоял Чяг-цзо-па в ожидании министра. Он был одет в ярко-красное атласное одеяние, подпоясанное желтым шарфом, в желтом шерстяном тюрбане и в татарских бархатных сапогах. Его высокий рост, ласковые глаза, широкий лоб и нос необыкновенно правильной формы придавали ему внушительный вид. Он приветствовал министра низким поклоном, поднес ему кхатаг и в свою очередь принял от него благословение (чяг-ван); затем министр слез с лошади, ставя свои ноги на обитый бархатом стул, приготовленный для этой цели.

После этого Чяг-цзо-па приветствовал Учженя, которого он принял за меня; Учжень же не снял своей шляпы, чтобы ответить на приветствие (или, как там говорится, оказать свое чян-бу), на что шепотом и обратил его внимание Тун-чэнь.

Мы поднялись на несколько ступеней и вошли в дом. Хозяин повел министра в гостиную, а мы вместе с Тун-чэнем прошли в сопровождении третьего сына хозяина – Пхуньцо-Ю-чжяла в часовню, которая занимала центральную комнату второго этажа. Дом был выстроен очень аккуратно, с солидными каменными стенами и великолепными резными балками из тополевого дерева. Свет проникал из небольшого оконца, помещавшегося в средине крыши; толстые подушки, покрытые коврами из провинции Кхам, были разложены вдоль стен; на этих подушках мы и уселись. На маленьких столиках была приготовлена закуска, состоявшая из китайских пирожных, гречневых пирожков, сладких бисквитов; цамбу и чай нам подавал паж Чяг-цзо-па, Пину. Немного погодя нас провели к Чяг-цзо-па, которому поднесли кхатаг и несколько рупий; равным образом мы подарили кхатаг его жене Ама Тун-ла и его невестке Риньпочэ. После обеда нас повели в спальню, находящуюся по южную сторону часовни, где мы нашли три постели и, напившись чаю, расположились на отдых.

8 января

Рано утром мы хотели отправиться в Ташилхуньпо, но наш хозяин не желал отпустить нас, и мы с согласия министра отложили нашу поездку еще на два дня.

Завтрак был подан нам служанкой (шэтама) и невесткой (паца) нашего хозяина, единственной женой его двух сыновей. Она имеет право на титул Чям Кушо, но в разговоре к ней редко обращаются так. Она – молодая женщина лет 20, с очень скромными манерами и умным взглядом. Она осталась в нашей комнате и после того, как прочие гости и прислуга уже ушли, с очевидным намерением завязать с нами беседу. Учжень-чжяцо начал разговор с нею вопросом, к какому роду в Тибете она принадлежит. В ответ она спросила его, не слышал ли он о Кушо Манькипа из Танага. «Да, – отвечал Учжень, – если вы говорите о Маньки, который приходится дядей по матери сиккимскому радже». «Именно он, – сказала Риньпочэ. – Он умер в прошлом году, не видавши меня. Не подданный ли вы моего двоюродного брата Дэнь-чжон чжялпо (главы Сиккима)? О, как бы мне хотелось повидать мою тетушку!» – и она начала плакать. «Прошло уже целых три года с тех пор, как я прибыла сюда, и в течение этого времени мне ни разу не позволили посетить свою родину. О, я несчастная! Я должна постоянно работать за ткацким станком, наблюдать за работницами, смотреть за кухнею и подавать кушанья. Моя свекровь безжалостна. Она думает, что я – железная. Хотя эта семья и богата, но все здесь работают, словно пахари».

Затем она просила Учженя уведомить мать сиккимского раджи, Лхаюм Кушо, о ее злополучной участи и убедить, если возможно, взять ее на два месяца в Чумби. В утешение я с своей стороны сказал ей, что ведь она прекрасная женщина, что муж ее принадлежит к одному из самых богатых семейств провинции Цан, что она может надеяться вскоре стать матерью и что, следовательно, она не должна считать себя несчастной. «Знаете ли вы хиромантию?»[203] – вдруг спросила она и, положив свою правую руку на стол, попросила меня, чтобы я предсказал ее судьбу по линиям руки (лаг-ри). Я был очень смущен этим и сказал, что весьма мало понимаю в этом искусстве. К счастью, явился слуга и позвал нас к Чяг-цзо-па.

Я занял место по правую руку Чяг-цзо-па, а его жена, Ама Тун-ла, села по его левую руку; Учжень же присел в некотором отдалении от нас и служил мне переводчиком. Чяг-цзо Кушо начал разговор так: «В священных книгах мы находим упоминание об индийских пандитах, которые трудились над распространением священной религии. Если вы действительно пандит, как мне сообщил министр, то в таком случае мы весьма счастливы, видя вас у себя. Я слышал также, что вы знаете медицину, и впоследствии я надеюсь воспользоваться вашими познаниями». Затем, позвав своего сына Пхуньцо Ю-чжяла, он, к величайшему