Побег на Крайний Север - Валерий Павлович Лаврусь

часа веселья и развлечений. В десять музыку выключали, давали полчаса на туалет – и отбой. На сон грядущий Виталий запускал пяток анекдотов, но многие, намаявшись за день, отрубались, не дослушав. Серое застиранное бельё на двухъярусных кроватях никого не волновало, всё равно спали одетыми – холодно.

Изо дня в день тянулась такая жизнь.

Некоторые её не выдерживали и бежали из лагеря, написав письмо домой. Сердобольные мамы доставали справки и вывозили «счастливчиков» из лагеря.

Тех, кто уезжал, презирали и ненавидели лютой ненавистью. А как вы думали? Предатели же! Из Шуркиной группы уехал один, потом письмо прислал: «Как вы трудитесь на благо Родины?» Издевался! Письмо зачитывали вслух и клялись никогда не подавать руки. И правда – ему долго пришлось доказывать, что он нормальный парень и уехал по ошибке. Возможно, это действительно была ошибка. Потом они все стали большими друзьями. Но тогда ему мама сделала справку о бронхите, и он свалил. На тот момент – стояла вторая половина сентября – зарядили бесконечные холодные осенние дожди, и как минимум половину коллектива по утрам нещадно бил кашель. Но больше никто не уехал! Никто! Уж лучше кашель…

Дожди… Холодные осенние бесконечные дожди. Сыростью пропитывалось всё. Матрасы, подушки, одеяла, бельё. Даже хлеб и соль в столовой. Всё! Куртки не успевали просыхать. Ребят пытались водить на поля пешком, но по просёлочной дороге ходить было невозможно, на сапоги наматывались огромные комья липкой грязи, и не хватало сил стащить ногу.

Тогда их стали возить на автобусах в объезд, по шоссейной дороге, но выходных и актированных дней всё равно не вводили. Каждый день в 8.30 абитура отправлялась собирать проклятущую картошку.

А потом встали маципуры, не могли больше переворачивать сырую землю, и абитуре выдали вилы, чтобы копала сама. За день выкапывалось не более двухсот погонных метров, а картошку без мешков – их не могли подвезти – оставляли в грязных гуртах под дождём.

В это серое время к Шурке приехали родители. Был грех – он тоже писал домой, – и мама с отцом примчались его выручать. После обеда в комнату к Шурке зашёл бригадир Сергей Губин: Реброва вызывал начальник лагеря. Товарищ полковник полчаса с пристрастием допрашивал Шурку: чего он такого писал домой? Шурка отнекивался. В конце концов, ничего не добившись, полковник оправил его на КПП, к родителям.

О, как Шурке было стыдно! Боже мой, как ему было стыдно! О чём всхлипывающей маме он и выложил с порога. Поговорив с родителями минут двадцать, он забрал, что привезли, и вернулся в барак.

В тот день картошку он не собирал, все уже уехали, и Шурка остался помогать дежурным. Вечером привезённые продукты честно разделили и съели. Полковник ещё раз вызвал Шурку, но, снова ничего не добившись, отпустил. На том инцидент был исчерпан.

В третьей декаде дожди на время прекратились, и жизнь вроде опять стала налаживаться. И дни становились короче – что тоже не могло не радовать. А потом и вовсе случилось знаменательное и радостное событие. Грузчики проштрафились!

К тому времени они совсем обнаглели, стали заносчивыми с бригадирами, грубили офицерам. И тут в один из вечеров трое грузчиков напились. (Интересно, откуда они взяли водку?) Офицеры с дежурными бригадирами застукали их при обходе: в лесу, возле костра, и уже пьяных. На следующий день у парней закончилась «картошка», а вместе с ней первый курс и институт – документы на отчисление готовились «на раз-два», а третий факультет был отлучён от разгрузочно-погрузочных работ.

Судьба какого-то там третьего факультета мало всех волновала – главное, грузчиками стали парни пятого!

Перевод делали по желанию: можно было остаться в сборщиках и по-прежнему собирать картошку кверху жопой – некоторые и остались, но многие решили себя попробовать. Хотелось глотнуть воздуха свободы, разъезжать на бортовых ЗИЛах, запросто покупать в посёлке сигареты и карамельки. И, как оказалось, привилегии на этом не заканчивались. Обычные сборщики мылись в бане два раза в неделю, двадцать человек по двадцать минут. Грузчики могли мыться каждый вечер и практически неограниченное время. И кормили грузчиков лучше, по утрам давали масло и варёные яйца, а вечером позволялось пить сколько угодно чая. Баня и чай – что могло быть лучше?

Но не бывает лёгкой работы на селе. Таскать и забрасывать в бортовую машину мешки по пять-шесть вёдер даже вдвоём тяжело. Мешков-то за день набирался не один десяток. А они были обычными мальчишками по 17–18 лет.

Их разбили на четыре бригады. Первую, в которую попали самые здоровые парни (а двое из них – грузин Сандро и Алик Румер – были «за метр девяносто»), называли Большой бригадой. Экс-грузчики в отместку готовили теперь не только «смерть грузчикам», но и «смерть Большой бригаде» – мешки по десять-двенадцать вёдер (и такие бывают). Я ведь уже писал, что месть сладка?

Четвёртую бригаду, в которую попал Шурка, как самую дохлую, отправили на овощехранилище – под разгрузку. Там было полегче. А после трёх дней они вовсе приноровились и освоились, разделили бригаду на пары: одни в кузове машины выгружали мешки, другие оттаскивали, третьи высыпали картошку – так, чтобы хранилище заполнялось равномерно. Через полчаса менялись. Терпимо.

На четвёртый день к их бригадиру – недавнему дембелю Ромке Валиахметову – подошёл водитель, подкурил от сигареты Ромы и, оглядываясь по сторонам, попросил оставить в кузове шесть мешков картошки.

Предложения – «оставить» или «помочь набрать» – звучали часто. Поначалу никто не возражал. И сами парни, особенно которые жили в общежитии, тоже набрали по полному рюкзаку картошки, готовясь к голодной студенческой жизни. Но в один день администрация устроила обыск и вытряхнула все рюкзаки. Под страхом отчисления картошку в бараки приносить запретили. «Хорошо, – сказала абитура, – не приносить, так не приносить». Но теперь, если кто-то из администрации просил «помочь набрать» пару-тройку мешков, – а однажды приехали комсомольские начальники с инспекцией – картошка набиралась так: вниз шло ведро крупной, следом забрасывались две-три размозжённые картофелины, вдогонку сыпалась пара вёдер мелочи, сверху – опять крупная.

Как могли просящие доверять ребятам готовить мешки с картошкой для себя… после того шмона? Что это? Человеческая глупость? Самоуверенность? Наверное, и глупость, и самоуверенность – качества, присущие идеологическим руководителям того времени, да, впрочем, любого.

А простой Ваня, водитель, попросил пацанов оставить всего шесть мешков и, в отличие от халявной администрации, обещал за это пару бутылок водки – мерило всех ценностей в России. (Вот откуда грузчики третьего факультета достали водку!) От бухла пацаны отказались, но не отказались оставить картошку, только попросили