Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Старый начальник участка уехал с Папиным в район. Кондрашов спустился к створу. Трое молодых парней лопатами разравнивали бетон. Подняли конец желоба, перенесли дальше, на новое место. Потом принялись трамбовать бетон небольшими чурками. Только управились с этой работой, как с берега донесся гул машин, следом голос: «Принимай бетон!» Густая серая масса поползла по желобу.

Кондрашов замерил площадку, развернул чертеж створа. Прикинул: если б каждый день укладывать кубометров по сорок, дней через двенадцать левую сторону можно закончить. К восемнадцатому, двадцатому мая. А срок — пятнадцатое июня. Целый месяц оказался бы в резерве. Погода хорошая, только и работать. Но кончится посевная, колхоз опять начнет строить свои помещения.

Первый день на участке показался ему страшно долгим. Со створа Кондрашов прошел на дамбу, к бульдозеристам, спустился в чашу будущего водохранилища, сходил к месту брода через Елес. Сличал отметки на чертежах, смотрел отчеты старого начальника участка. Обедал, как турист: хлеб, консервы и вода. В обед никто к вагончику и палаткам не собрался, поговорить с рабочими, хотя бы увидеться с ними, посмотреть каждого в лицо — не удалось.

Старый начальник участка вернулся из райцентра уже в сумерках: ждал секретаря райкома, не дождался, а на открепительном талоне нужна его подпись. Придется утром опять ехать.

Снова они спали вместе в вагончике, на жестких полках, разделенные узким проходом, как в купе общего вагона. Иван Васильевич только лег, сразу захрапел. Кондрашов заснуть не мог. Слушал тишину ночи, ворочался. Уснул где-то перед рассветом и то ненадолго. Разбудил громкий плач. Плакала неведомая птица, совсем недалеко от вагончика, долгими стонами, навзрыд: о-о-охо-ох-хо-хооо. Горе ли было у нее, или так ее устроила природа, что беду и радость она выражала только плачем. Он пытался снова заснуть, как услышал шум мотора. Кто мог ночью заводить машину, зачем? Чиркнул спичку, взглянул на часы: пять. Минута шестого. Натянул брюки, сунул ноги в сапоги, вышел. В блеклом рассвете увидел у поднятого капота Папина. Подошел. Папин опустил капот, сказал: «Доброе утро», полез в кабину.

— Что так рано? — спросил Кондрашов.

— Пока дают бетон, спать некогда, — ответил тот.

Загудел мотор второй машины, третьей. Одна за другой, бороздя наступающий рассвет огнями фар, они потянулись по дороге к шоссе. Из вагончика выскочил Иван Васильевич. Огляделся, сердито сказал:

— Уже удрали! Придется пешком в район топать.

19

Прошла неделя, наступила вторая. Ни Пивоваров, ни Ильяс не показывались. Против ожидания, дни проходили быстрее, чем полагал Кондрашов. Вставал на рассвете, провожал самосвалы, шел к реке, мылся по пояс. Поднимались бетонщики, бульдозеристы. Кипятили чай, завтракали, отправлялись на створ. К этому времени подвозили бетон, начиналась работа.

Вторую неделю колхоз отдавал участку весь бетон. Левый блок створа рос на глазах. Еще неделя, думал Кондрашов, и работы будут окончены. Начнется заливка правого блока, почти на месяц раньше срока. Он уже наметил, как лучше подступиться к правой стороне: подходить машинам не через брод, по бугру мимо двух впадин, мимо старого городища и курганов, как запроектировано изыскателями, а поставить из столбов треноги, уложить поперечину, сделать из бревен настил, подавать бетон прямо с левой стороны, через левый блок. Эту мысль подсказал шофер самосвала Еремин, Кондрашову оставалось лишь высчитать нагрузку, крепление треног и помоста.

— Но плата, — сразу же поставил условие Еремин, — будет как через брод. Только так.

— Какой от этого интерес шоферам?

— Заработок, — просто пояснил Еремин. — Как теперь возим, сорок два километра рейс в один конец. А через брод — сорок девять. Прибавить к тому, что по косогору дороги торной нет, и опасность прибавить, дак те семь километров пойдут в двойной оплате. И выйдет не сорок два, а пятьдесят шесть! За бездорожье и опасность всегда двойная оплата, по закону. В горах даже тройная бывает.

— Посмотрю, — Кондрашов не стал обещать.

Сообразительность шофера ему понравилась. Залить бетон с этой стороны было выгодно во многих отношениях: сократится срок работ, меньше бить машины, а главное, залив пойдет от рамы шлюза. В середине июля начнет таять снег в горах, вода в Елесе поднимется, брод закроется, работы дней на десять-пятнадцать могут приостановиться. Это предусмотрено в проекте. Тогда шоферам платить гарантированный заработок, за безделье. А таким порядком, как предложил Еремин, к летнему паводку можно с блоком полностью управиться, избежать простоя.

— Давно на машине? — поинтересовался Кондрашов.

— Сызмальства, — сказал Еремин. — Лет так двадцать пять, а то и больше чуток.

— Класс первый?

— Третий.

— Как это так? За столько лет хотя бы до второго дошел!

— Был второй. И первый был.

— Значит, авария подвела?

— Была авария, — поддакнул Еремин, но рассказывать ничего не стал.

Двое они, Папин и Еремин, раньше других обратили на себя внимание Кондрашова. Папин сам подошел. Сам назвался, завел разговор. Еремин ничем не заявил о себе. Жил в палатке один. Каждый вечер, вывалив бетон, мыл машину, любовно протирал мотор, смазывал что-нибудь или садился на подножку и сидел, словно ему было необходимо постоянное общение с самосвалом, как с живым существом. Откуда он, есть ли семья, как попал сюда, — этого никто не знал. Известно было, что не пьющий, не курящий. Любит деньги. Зарабатывает в месяц по сто пятьдесят, иногда до двухсот рублей. Раз в месяц уезжает куда-то, через сутки появляется. Его машина ни одного дня не стояла в ремонте, хотя получил ее не новую, изрядно потрепал на степных рейсах. В отличие от Папина, Еремин постоянно ходил в старой замасленной спецовке и темной рубашке, которую сам стирал по субботам. С первого взгляда Еремин был похож на Харитонова: плотным телом, мясистым лицом, неторопливостью в движениях и в разговоре. Только глаза другие — настороженные, иногда сердитые.

Эти первые десять дней Кондрашов чувствовал себя довольно неопределенно. Людей знал мало, в районе и в колхозе не был. Люди здоровались с ним, слушались, когда он велел делать что-то не так, а по-другому. Но видел, что, не будь его здесь, дела шли бы точно так же, как они шли и при нем. Шоферы сами ездили за бетоном, бульдозеры и скреперы снимали и перемещали грунт, когда понадобилось ставить арматуру, появилось еще четверо рабочих, совсем не знакомых. Если б он проспал утром, ничего бы не изменилось. Если б сутки не выходил из вагончика, тоже все шло бы своим чередом. Действительно, спокойное место, приходили на память слова бывшего начальника участка. И если ни с кем не спорить, не ругаться, не требовать изменения ритма, чего-то нового,