Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

бугорками вен; ладонями вниз, плашмя, на зеленом сукне стола, словно отдыхающие после многолетней физической работы. И лицо: округлое, твердое, дубленое ветрами и солнцем. За время разговора он так и не поднял рук со стола, не выразил на лице ни радости, ни сожаления. Не потребовал уверений, что Кондрашов будет трудиться честно. Вышел он от Пивоварова, довольный этим коротким разговором и настороженный, словно многое, что хотел спросить и сам сказать, управляющий трестом перенес на другое время. Но подобный разговор так или иначе должен был состояться.

Тихая весенняя ночь накрыла степь, реку, палатки строителей, огни райцентра, заглушила говор людей у костра, а потом загасила и костер. Умолкло все, только две песенные строки бились и бились в голове, всплывали, растекались, чтобы опять утонуть и опять всплыть, не дать Кондрашову думать о новой работе, о жене, о дочери, о матери под далеким Оренбургом. Он не знал всей песни, кажется, никогда не любил мотив, а строки запали, привязались, и отогнать их не было сил.

«Ты не можешь уснуть, Кондрашов, — сказал себе. — Тогда считай до ста, несколько раз».

Раз, два, три, четыре, — начал было считать, как счет перебил начальник участка. Поворачиваясь, он что-то проговорил, потом закашлял. Сунул руку под подушку, видно, нащупывая папиросы, и тут же захрапел тонко, с присвистом.

Он и говорил тонким, словно не окрепшим еще, юношеским голосом, этот начальник участка. Голос его никак не вязался с короткой коренастой фигурой, с руками рабочего, с крепчайшим загаром тела.

— Завтра съездим в райком, — встретив Кондрашова, сказал он. — Надо сняться с партучета. А тебе стать на учет.

И неподдельно удивился, когда услышал, что новый начальник участка беспартийный.

— Что же ты так, а?

Кондрашов не стал рассказывать о себе: к чему?

— Ну, вступишь, — согласился он, словно вступление в известной мере зависело и от него и Кондрашову не следовало беспокоиться, что бывший начальник участка будет чинить препятствия.

Спал бывший начальник сном праведника, похрапывая от удовольствия, что наконец уезжает отсюда. Пусть новый товарищ погорит на солнце, попишет докладные Пивоварову и главному инженеру треста, выпрашивая машины, людей, запчасти, бетон. Поспорит с секретарем райкома — где ставить бетонный завод, где размещать на зиму людей и механизмы. Кондрашов, видно, считает, что угодил на вполне благополучный участок, ходи и посматривай, дело само будет идти! Не обольщай себя надеждами, дорогой товарищ! Я тут всего навиделся, надолго хватит.

Может быть, он и не думал этого, не собирался говорить, но получилось, что кое-что пришлось рассказать.

Они поднялись на рассвете. Бывший начальник участка согрел чай, нарезал ломтиками колбасу, размял в ладонях луковицу. Обжигаясь, выпил половину кружки, отставил: допьет, когда вернется. Посоветовал:

— Приобрети термос, не то наголодуешься.

— А остальные где питаются? — спросил Кондрашов.

— Кто где. Обедать ездят в столовую райцентра, утром и ужин — всухомятку. И баня в райцентре, кино. Многие вообще там ночуют, кто постоянно, кто изредка.

Потом смотрели участок — выполнение работ и то, что намечалось на этот год. Объем был невелик: закончить створ и подготовить часть дамбы. Остальное — на будущие годы.

— Машины на ходу? — спросил Кондрашов.

— Не все, — неохотно ответил начальник участка.

— На ремонте?

— Нет запасных частей.

— Сколько же неисправных?

— Восемь самосвалов, грейдер и скрепер.

— Восемь самосвалов из пятнадцати?

— Да.

— Что же вы их не ремонтировали?

— Нечем.

— Надо было сообщить в трест!

— Сообщал.

— И что трест?

— Обещает прислать запчасти. С прошлого года разговор идет.

Спокойный тон бывшего начальника участка возмутил Кондрашова:

— Но вы-то что, сами-то какие меры принимали?

— А что я, директор ремонтных мастерских?

— Вы — коммунист, хозяин участка! — сердито сказал Кондрашов.

— Теперь будете вы хозяином участка, беспартийный. Тоже начнете писать, просить, требовать. И вам будут обещать, как обещали мне.

Это взбесило Кондрашова. Зло пришло не столько на бывшего начальника участка, видно, он действительно писал, просил, требовал, но трест оставался к его просьбам глух и нем. Зло было на Ильяса, сунувшего его на Елесский участок, на Пивоварова, который сказал: «План любой ценой» я не признаю, все должно делаться спокойно, с расчетом на завтра». Как спокойно? Сидеть сложа руки, молчать, смотреть, как будут ломаться последние машины? Что потом? Где же расчет на завтра, в чем он?

— Значит, на ходу семь самосвалов, два скрепера и два грейдера.

— Еще автокран и трактор. Экскаватор в гравийном карьере.

— Как же на тринадцати машинах работает тридцать один человек?

— Работают! Кто посменно, кто в одиночку.

— Знаете что, — вспылил Кондрашов, — я не буду принимать участок! Соберите все машины, соберите людей, создадим комиссию…

Бывший начальник участка, похоже, ждал этой вспышки. Неожиданно смело и громко бросился в контратаку:

— А мне плевать!.. У меня в кармане приказ! Сяду и уеду, пусть Пивоваров создает хоть пять комиссий! Десять дней назад была проверка, акт подписан пятью лицами, присутствовал представитель района.

— Что же, что акт! А на деле?

— Я отчитался во всем!

— А дела, дела-то? Какой это участок, когда половина машин…

— Что я их специально поломал?

— Да ты понимаешь…

— Никакого дела мне больше нет!

— Слушай! Дай сказать…

— Все слышал! Поработай сам!

Спорить было бесполезно, Кондрашов понимал. Есть приказ, и начальнику участка действительно на все наплевать. Коли недавно была проверка, значит, трест в курсе дел. Может, потому Ильяс и сказал: «Осмотри все с начальником участка и отпускай его. Акт передачи составим здесь». Но Кондрашову надо работать! С кем, на чем? Завтра или послезавтра выйдут из строя еще две или три машины, что тогда? Пешком идти в город, к Ильясу, к Пивоварову или скрыться совсем, пока еще не впрягся в лямку?

— Слушай! — сказал Кондрашов. — Я сейчас поеду в райком партии и попрошу не снимать тебя с партийного учета. Ты не имеешь права уходить с участка, пока…

— Ты с ума сошел!

— Думай как хочешь! Но в таком состоянии дела не оставляют.

Это подействовало. К чему-то застегнув на рубашке самую верхнюю пуговицу, он посмотрел на Кондрашова не то со скрываемым страхом, не то с уважением. Достал папиросу, прикурил. Взглянул в сторону створа, потом на палатки.

— Давай сядем, — предложил, опускаясь на траву. Кондрашов сел.

— Вот что, — начал бывший начальник участка, — нам с тобой ссориться нет интереса. Я тоже поначалу кое-что не понимал. Потом дошел. Стройка рассчитана на пять лет, говорили тебе? Тянуть будут лет шесть. А сделать все можно года за три. В чем вопрос?

Рассказ оказался поразительным. И правдоподобным, хотя Кондрашову пришлось услышать такое, о чем Ильяс не стал бы говорить, несмотря на дружеские отношения.

Трест строит рисоводческие