Сад в Суффолке - Кейт Сойер

Она посмотрела на небо – как обычно, облачно, но как будто не холодно.

Эмма все еще сомневалась, что готова к английской зиме. Не только потому, что зима в Британии практически не оставляла шансов избежать Рождества в кругу семьи, но и из-за этой бесконечной серости. Дома даже в прохладные дни, когда приходилось набросить кардиган или легкую куртку, небо с октября по февраль оставалось голубым. Эмма загорала в купальнике, когда по всему городу вырастали горки резных тыкв, и пользовалась солнцезащитным кремом, пока соседи развешивали новогодние гирлянды. Зима в Англии означала, что ей предстоит жаться к камину, в котором потрескивают дрова, кутаться в кашемир, носить шерстяные носки и часами прогуливаться по воскресеньям вдоль реки. Ей придется заново учиться радоваться желтеющим листьям.

Эмма не жила в Лондоне с тех пор, как обанкротился «Леман»[9]. Не считая последних трех недель, за почти десять лет она бывала в Великобритании только наездом. Майкл – тот возвращался в страну регулярно ради премьер, интервью и съемок для прессы, и временами она могла составить ему компанию, а заодно навестить папу, маму, Лиз с Иэном, заглянуть к бабушке. Но по большей части Майкл занимался своими делами, а она – своими. Актерство, частенько напоминала она ему, – это твоя работа; то, что я вышла за тебя замуж, не означает, что я должна разделить с тобой карьеру. Эти три недели стали исключением: впервые за десять лет она отступилась от своего принципа и прилетела с ним в Лондон на все время показов.

Иногда она думала: возможно, стоило ездить с ним почаще в первые годы совместной жизни. Она могла бы жить в роскошных номерах, куда он возвращался только переночевать, и гулять по городам, которые он видел урывками на рассвете. Если бы они чаще спали в одной постели, когда их тела были чуточку моложе, может, тогда им бы не пришлось проходить через все, что они пережили за последние полтора года.

Эмма вздохнула и свернула на Мерилибон-Хай-стрит.

В книжном магазине она принялась крутить стойку с открытками в поисках подходящей и, перебирая одну за другой, мысленно морщилась: все до единой можно было воспринять как жирный намек. Распустившийся бутон? Ну уж нет. Фрукт? Ни за что. Дерево? Не худший вариант…

В конечном счете она остановилась на простом графическом силуэте – панораме Лондона. Попросила на кассе ручку, написала его имя и задумалась. Потом, закусив губу, быстро вывела:

«Мы очень тобой гордимся. Ни пуха ни пера! Скоро увидимся. Люблю».

Заметит ли он? Это «мы»?

Она знала, что из-за суеверия Майкл не читает открытки до выхода на сцену, так что ее послание не должно сбить ему настрой.

Она поднесла конверт к губам, решительно вздохнула и подвернула клапан, не заклеивая – на случай, если передумает, – потом нацарапала его имя на обороте и вернула кассиру ручку.

– Я тоже всегда покупаю открытки по пути на день рождения, – заговорщически улыбнулась та.

Эмму всегда удивляло, когда кто-то называл лондонцев нелюдимыми. Это утверждение прямо противоречило ее личному опыту. Люди не прекращали говорить с ней с первых минут после того, как она приземлилась в Хитроу. В очереди на паспортном контроле кто-то спросил, настоящая ли у нее «Биркин», таксист не замолкал всю дорогу от Хаунслоу до Хаммерсмита, и отовсюду, куда бы она ни пошла, на нее сыпались фрагменты чужих биографий. Случайные собеседники с поразительной настойчивостью делились с нею соображениями о погоде и о выходе Британии из Евросоюза, а стоило ей обмолвиться, что она живет в Штатах, – об американском президенте. В Лос-Анджелесе, хотя и принято было улыбаться каждому встречному и поперечному, никто не спешил сунуть нос в твои дела, стоило тебе заказать чашку кофе. В отличие от лондонцев, жители Лос-Анджелеса не испытывали острой потребности обсуждать политику с соседями по коврику на пилатесе.

Даже сегодня, когда она лежала на кушетке, обмирая от тревоги, врач ультразвуковой диагностики увлеченно рассказывал, как собирается подаваться на ирландский паспорт, спасибо покойному дедушке. Обычно Эмма быстро ставила собеседников на место своей политической позицией, особенно тех, кто спешил додумать за нее, но в этот раз промолчала, потому что на экране танцевала клякса. Две ноги. Две руки. Голова и, как заверил ее разговорчивый узист, шея идеальной толщины.

Столько лет.

Столько лет она ждала этих слов.

Конечно, были и другие слова: «Насколько можно судить…», «С точностью утверждать нельзя…», «В вашем возрасте рекомендуется…».

Но эти слова она пропустила мимо ушей. Услышала только:

– Выглядит отлично. Совершенно здоровый плод.

Эмма улыбнулась кассирше и поблагодарила за ручку.

– Это не на день рождения. Мой муж играет в Национальном театре. У них сегодня премьера, и я хочу рассказать ему, что беременна.

Женщина вытаращила глаза.

В груди потеплело. Эмма всегда умела преображать атмосферу голыми фактами и наслаждалась этим своим умением. Она любила дождаться, пока очередной желчный товарищ Фиби по Кембриджу закончит свою тираду об Ираке, прежде чем начать перечислять нарушения прав человека, допущенные при Саддаме Хусейне. А на тусовках в Голливуд-Хиллз, когда кто-нибудь неизбежно упоминал трамповскую стену, она ловила не меньший кайф, чем ее собеседники – от вейпов с экстрактом разрешенной в их краях марихуаны, когда хладнокровно отмечала, что такое яростное неприятие этой идеи вполне объяснимо, ведь все присутствующие активно пользуются дешевой рабочей силой, доступной благодаря лазейкам в иммиграционных законах.

– Вы жена Майкла Реджиса?

Эмма затылком ощутила, как в очереди за спиной в ее сторону поворачиваются головы.

– Да.

Губы сами собой сложились в улыбку, которую она репетировала как раз для таких случаев.

– А я сразу подумала: лицо как будто знакомое. Майкл Реджис, надо же! Очень его люблю.

– Да, – сказала Эмма. – Я тоже.

К тому времени как Эмма добралась до Мерилибон-лейн, туфли начали натирать. Она выставила руку и поймала такси. Пешком вышло бы гораздо быстрее, но она понимала, что не сможет разуться еще несколько часов.

В густом урчании черного такси, в негромком пофыркивании мотора было нечто успокаивающее. Перегородка из оргстекла избавляла от необходимости поддерживать разговор. Лондонские кэбы Эмма любила. В Лос-Анджелесе она редко пользовалась услугами такси – только если машину заказывали для Майкла. Она терпеть не могла неестественно плавный ход гибридов, так популярных у таксистов; они скатывались с горки, как санки, и будто парили над дорогой, оторвавшись от земли. Эмма любила водить