Сад в Суффолке - Кейт Сойер

Машина свернула на Уигмор-стрит – в противоположном направлении от театра. Эмма подалась вперед и постучала по стеклу, отделяющему ее от водителя. Переговорное устройство зашипело.

– Я сказала, к «Национальному». К Национальному театру.

– Да, мэм. Там из-за стройки сплошная пробка. Поедем через Парк-лейн и свернем у Вестминстера.

– А, хорошо. Спасибо.

Она снова откинулась на сиденье. Вестминстер. Надо будет позвонить отцу. Она в Лондоне уже почти месяц. Возможно, теперь, когда у нее отлегло от сердца и она больше не чувствует себя курицей, тайком высиживающей яйцо, ей будет не так страшно покидать пределы квартиры. Теперь, с началом показов, Майкл будет проводить вечера в театре, а потом наверняка околачиваться до утра в закрытых клубах Сохо. Можно поужинать с отцом, познакомиться с очередной пиявкой, которая присосалась к его кредитке. Хорошо бы выбраться в Бирмингем, к Рози, или пообедать с мамой в Кембридже. Но это большой стресс, можно ли ей так волноваться? Да, срок в двенадцать недель обнадеживает, и с каждым новым вздохом дышится свободнее, но лучше оградить себя от лишних переживаний. Встреча с семьей однозначно попадает в категорию лишних переживаний. Ей вовсе не хотелось повторения прошлого раза, к тому же впереди Рождество, а уж там ей не отвертеться. Прилетев в эту страну, она лишила себя всех отговорок.

Если бы только у Майкла была семья.

Такси протащилось через Грин-парк, обогнуло Букингемский дворец, перед которым позировали с селфи-палками последние летние туристы.

Чувство вины. Как все-таки отвратительно – желать, чтобы у мужа были близкие родственники, только чтобы избежать общения с собственной родней. Она никогда не расспрашивала Майкла, а сам он почти не поднимал эту тему. Год или два назад он крупно поссорился с сестрой, но с их британского счета первого числа каждого месяца до сих пор списывалась внушительная сумма, оформленная на ее имя. Порой, когда Эмма делилась с ним негодованием по поводу своей родни, она замечала, как сдержанно кивает муж, и понимала, о чем он думает: «И это ты считаешь поводом для жалоб? Как же тебе повезло». Она знала это, потому что раньше Майкл заявлял такое вслух. До того как они начали ходить к семейному психологу, он не кивал, а говорил в лоб: «У тебя лучшая семья на свете, Эмма», и очередная размолвка с матерью быстро тускнела на фоне более острой темы, потому что они неизбежно переключались на обсуждение Фиби, и все заканчивалось ссорой.

Несмотря на душевную и физическую боль последних трех лет, у пережитого ими была одна светлая сторона: ссоры остались в прошлом. Порой Эмме казалось, что, если бы не попытки завести ребенка, их брак развалился бы еще в две тысячи шестнадцатом. Она чувствовала, что Майкл с удовольствием маршировал бы по улицам в компании ее сестры и толпы разгневанных женщин, напялив розовую вязаную шапку с кошачьими ушками, или размахивал синим флагом с желтыми звездами на улицах Лондона. Но вместо этого он был с ней. Он держал ее за руку, переживая вместе с ней очередную утрату. Он был рядом, пока она истекала кровью в ванной очередного отеля. Перед сном он, как молитву, слушал вместе с ней запись сердцебиения на телефоне. Того самого сердцебиения, которое однажды взяло и прекратилось, словно все это время было игрой их воображения.

Это были самые сложные, худшие годы ее жизни, но они укрепили их брак. Разделенная боль сблизила их, и теперь – наконец-то – впереди забрезжила надежда оставить эту боль в прошлом.

Такси протиснулось между антитеррористическими столбиками и покатилось по Бердкейдж-уолк вдоль Сент-Джеймсского парка. Начало смеркаться; порыв ветра швырнул в ветровое стекло охапку листьев, опавших раньше срока. Они закружились, как стая коричневых птиц, и разлетелись в стороны.

Эмма накрыла живот ладонями и зажмурилась.

Не надо было думать о прошлых утратах. Казалось, что это опасно, что воспоминания могут спровоцировать новую боль. Вместо этого она попыталась обратить мысли к надежде. Манифестировать свои желания, как учили друзья из Лос-Анджелеса. Она стала думать о доме. О будущем.

Вечерний свет струится в окна, в воздухе стоит чистый ненавязчивый аромат. Она любуется морем на закате, придерживая теплый кулек на плече, в сковородке шипит лук, Майкл возится на кухне в глубине дома, напевая себе под нос. Она попыталась представить отпечатки маленьких ног на песке и смеющегося ребенка, которого они с Майклом раскачивают за руки: «Раз, два, три… уи-и-и!» Потом она представила, как улыбнется мама, заслышав топот крошечных туфелек на дорожке, ведущей к увитой мальвой передней двери, и как она охнет, когда подхватит на руки свою первую внучку и закружит ее, и как босые тоненькие ножки будут болтаться в воздухе.

В этих картинах будущего Эмма всегда представляла девочку – наверное, зря, потому что ей говорили, да она и сама читала, что, если перегнуть палку с конкретикой, манифестация может не сработать. С другой стороны, она также читала, что манифестация не сработает, если мечта будет недостаточно конкретной.

Раньше она относилась к подобному скептически. Манифестация желаний. Она бы подняла на смех любого, кто осмелился бы завести речь о чем-то подобном. Вся ее жизнь строилась на цифрах – на аналитике и данных, а не на чувствах и магическом мышлении, не имеющем под собой научных обоснований. Но шесть лет жизни в Голливуде не проходят бесследно. Она все чаще тянулась к гладкой капельке кварца, которую носила на шее, все чаще писала в дневнике о еще не наступивших событиях в настоящем времени. Она бы сгорела со стыда, если бы этот дневник попался на глаза ее друзьям из Сити или коллегам в других точках мира, но это действительно ей помогло. И манифестация помогла тоже, подумала она, поглаживая живот.

Некоторое время назад она с удивлением обнаружила, что, хотя воображение очевидно склонялось к одному варианту, ей все равно, какого пола будет ребенок. Раньше она считала, что так не бывает. Когда знакомые женщины потирали растущие животы и в один голос пели: «Если честно, нам все равно, лишь бы здоровый», она улыбалась, а про себя думала: врешь, потому что иначе и быть не могло. Предпочтения есть у всех. Но теперь, на третьем месяце беременности, она вдруг поняла, что никаких предпочтений у нее нет. Ей действительно было все равно – лишь бы здоровый.

Она переползла на другую сторону сиденья и прильнула к стеклу, чтобы посмотреть на Биг-Бен. Башню окружали строительные леса,