Сад в Суффолке - Кейт Сойер

скрывая ее величие за металлическими скобами и пластиковой пленкой. Но фасад было видно, и она смогла разглядеть время. Шесть сорок. Придется идти сразу к служебному входу, чтобы успеть передать Майклу открытку до половины восьмого. Она тяжело вздохнула, представив, как будет протискиваться через толпу поклонниц. Он все равно не станет вскрывать конверт до окончания спектакля – так, может, не мучиться и вручить открытку в баре?

Все это было ей чуждо. Слава, погоня за славой и прозаическая ее сторона, с которой ей пришлось познакомиться за эти шесть лет. Она никогда не стремилась к славе. Фиби в детстве хотела стать то рок-звездой, то знаменитой актрисой, то премьер-министром, то известной писательницей, но Эмму всегда мутило от мысли о популярности. То, что ради жизни с любимым мужчиной придется каждый день мириться с его популярностью, стало для нее неприятным сюрпризом. По большей части она делала вид, будто ничего не происходит. Старалась сосредоточиться на преимуществах, которые приносил успех Майкла и ее собственная карьера: красивый дом, путешествия, деньги. Обо всем этом она мечтала. Но иногда реальность напоминала о себе, и служебный вход был частью этой реальности. Одно время в Лос-Анджелесе, прежде чем они перебрались в Малибу, девушки толпами осаждали тротуар под окнами их квартиры в Западном Голливуде; однажды мама звонила ей, чтобы сообщить, что видела ее в бабушкином выпуске «Хеллоу!». Но когда Майкл сделал ей предложение, Эмма сказала: да, я выйду за тебя, но не за репортеров и охотников за сенсациями. Он поцеловал ей руку и надел кольцо. Потом поднялся с колен и сказал: «Забавно, Фибс всегда говорила, что согласилась бы выйти за меня исключительно ради славы». Вот так, в день ее помолвки, младшая сестра вновь ухитрилась напомнить о себе. Так же, как делала всю жизнь.

Не исключено, что Фиби тоже придет. Это их с Майклом традиция – ходить друг к другу на премьеры и сидеть в первом ряду. По крайней мере, была, пока Фиби не променяла актерскую карьеру на описание своих любовных похождений в мировой прессе. Эмма не задумывалась об этом раньше, но, когда такси пересекло мост и расстояние до театра начало сокращаться, у нее засосало под ложечкой от мысли о вечере в компании сестры.

В прошлом году Эмма видела Фиби всего однажды, в начале весны, когда они с Майклом приезжали на интервью перед премьерой.

Она знала, что Фиби ждет их в лобби отеля, но все равно удивилась тому, как быстро нашла ее в толпе, как только двери лифта открылись. Она стояла вся в черном, с темными волосами ниже плеч – такая же, как всегда, но неуловимо изменившаяся. Скулы ее заострились, под глазами залегли глубокие тени.

Еще до прошлогоднего скандала Эмма запретила себе беспокоиться о проблемах Фиби с алкоголем. Прошли те времена, когда она совала сестре пальцы в глотку и поливала ее обмякшее тело холодной водой из душевой лейки. Но, увидев ее такой, она едва не упала; волна давно дремавшей любви всколыхнулась в ней, заставляя сердце биться чаще; ей захотелось схватить сестру за плечи и трясти, пока она не прекратит разрушать себя. Пока она не прекратит разрывать ей сердце.

Майкл ломанулся через лобби и заключил Фиби в свои фирменные медвежьи объятия, но Эмма осталась в стороне и отводила глаза все время, что они обнимались, и не только потому что злилась. Она всегда старалась – по мере своих сил – не лезть в их дружбу. Знала, что, вопреки всем заверениям, Фиби тяжело пережила тот факт, что сестра сошлась с ее лучшим другом. Откровенно говоря, Эмма до последнего не сознавала, насколько тесно, несмотря на редкие встречи, переплетены жизни Майкла и Фиби, а когда осознала, отступать было уже поздно. Даже теперь, спустя четыре года в браке, Эмма временами думала об их общих воспоминаниях, о непонятных ей шутках и стенографической болтовне, создающей ощущение, что они говорят на другом языке, – и чувствовала себя лишней, и ужасно ревновала. Поэтому она отстранилась от всего этого, позволив им и дальше переписываться на своем тайном языке и пересылать друг другу твиты людей, которых оба не без удовольствия осуждали. В конце концов, это она, Эмма, засыпала с ним рядом каждую ночь. Это ее он позвал замуж. Ее держал за руку при каждом извлечении яйцеклетки и переносе эмбрионов, при каждом звенящем в ушах «не прижился», при каждой сокрушительной утрате.

Наконец Майкл выпустил Фиби из объятий, и та повернулась к Эмме. Уголки ее губ растянулись в полуулыбке.

– Привет, Эми.

Она коротко кивнула в знак приветствия.

– Фиби.

Она знала, что это невежливо, но не собиралась притворяться, будто все обиды забыты только потому, что накануне, отходя ко сну, сестра догадалась закусить традиционную бутылку водки пачкой парацетамола.

Обед прошел непривычно тихо. Говорил в основном Майкл – пытался заполнить повисшую между ними густую, как дым, тишину.

От Эммы не укрылось, как запиналась Фиби, делая заказ, как она краснела, рассказывая, насколько изменился Лондон и какая удача, что знакомый отца по старой дружбе отдал ей колонку, и что она подумывает попробовать себя в крупной форме. И тут Эмма вдруг поняла, что кипучая энергия, которую она всегда считала частью характера Фиби, на самом деле поднималась со дна бутылки. Она так давно не испытывала сочувствия к сестре, что это чувство показалось ей незнакомым, и все-таки в полумраке этого кондиционированного до стерильности безлюдного ресторана Эмму кольнула жалость.

Такси медленно тащилось вдоль сквера у «Лондонского глаза». Эмма цеплялась за желтый поручень у окна, упираясь пятками в пол, когда водитель в очередной раз бил по тормозам перед нерасторопными пешеходами, не ожидавшими увидеть на проезжей части автомобиль.

Они проехали мимо кинотеатра Британского института кино. Эмма вытянула шею, разглядывая в заднее окно длинные окна и толпы, стекающиеся к Саутбэнку. Многие из этих людей идут посмотреть на ее мужа. Она начала было высматривать в толпе Фиби, но тут такси съехало на обочину, переговорное устройство ожило, и таксист сообщил стоимость поездки.

В зале приглушили свет, и перешептывания стихли. Зазвучали ударные: один, два, три – и свет погас окончательно, погрузив театр в непроглядную темноту. Зрители затаили дыхание, слепо вглядываясь перед собой.

Кресло рядом с Эммой осталось пустым, и она испытала одновременно облегчение и разочарование. Она вздохнула и вытянула перед собой ноги, скрестив лодыжки; голого свода стопы коснулась мягкая выделанная кожа туфли.

Снова вспыхнул свет, и на этот раз посреди сцены стоял Майкл. Со