Сомнамбула - Бьянка Питцорно

Однако двадцатого октября Офелия напрасно прождала его весь день, и с каждым часом тревожилась все сильнее. В голове роились тысячи предположений. Случившаяся в последний момент катастрофа? Или, может, Коррадо обидели слова, которые она ненароком бросила в прошлый раз, даже не заметив, что задела его? Или, разузнав наконец о ее прошлом, он более не считал сомнамбулу достойной своей дружбы?

Впрочем, какой бы ни была причина, правила хорошего тона требовали принести извинения, сказать хотя бы пару слов. И ничто, кроме внезапной катастрофы, не могло оправдать подобного молчания.

Наступил вечер. Грека, как обычно, приготовила ужин, однако Офелия не смогла проглотить ни кусочка. А позже, улегшись в постель, не сомкнула глаз. К печали и тревоге добавились обида и горечь поражения.

Назавтра она поднялась еще до рассвета, едва заставив себя дождаться, когда начнет просыпаться город. Потом вышла прогуляться привычным маршрутом, который совершала, когда намеревалась собрать сведения о новых клиентках. Дошла и до «Народной кухни»: насколько ей помнилось, в тот день инженер как раз должен был заступить на смену, чтобы разливать суп.

И здесь Офелии наконец улыбнулась удача.

– Поинтересуйтесь потом, насколько Лаудати повезло с погодой и благополучно ли переправила их «Гюльнара», – дружески поприветствовав ее, попросила донна Лукреция Ардена, едва начавшая лущить фасоль. – Какое несчастье! Бедная синьора! Хорошо еще, что доктор Ферретти поехал с ними, ведь дети, конечно, ничем не смогли бы помочь, случись у нее новый приступ. Особенно в поезде… Бедная, бедная синьора!

Офелия лишилась дара речи.

– Сейчас, их, наверное, уже разместили в больнице при термах, а синьора Лаудати начала проходить терапию. Будем надеяться, эта подействует лучше прежних, – вмешалась другая добровольная судомойка, чистившая морковь.

– Хорошо еще, помимо доктора, с ней старший сын: будет кому поухаживать и составить бедняжке компанию, – добавила третья, промывая листья мангольда. – Дочка, боюсь, невеликого ума и, раз взяла с собой подругу, в лучшем случае поедет осматривать достопримечательности, а в худшем – кокетничать с каждым встречным юнцом.

Так, не задав ни единого вопроса, Офелия выяснила то, о чем говорил уже весь город, и лишь она одна – знавшая, благодаря ежедневным обходам, «всё обо всех» – пребывала в неведении. Две недели назад состояние матери Коррадо резко ухудшилось, заставив всерьез опасаться за ее жизнь. Доктор Ферретти давно настаивал, чтобы больную перевезли на континент, на термальный курорт, где, помимо целебных вод, подвизалось и несколько врачей, прославившихся на всю Европу успехами в лечении этой болезни. Как только синьора оправилась настолько, чтобы выдержать путешествие, Коррадо, к которому присоединилась младшая сестра Клементина с подругой, организовал переезд, и несколько дней назад они отправились в путь.

Все это Офелия вполне могла понять. Ей даже стало немного легче: ведь она знала, как сильно инженер печется о матери. Но что ему стоило черкнуть пару строк, предупредив об отъезде и отменив следующую встречу? С чего такое пренебрежение?

16

Скрепя сердце

Следующие несколько дней сомнамбула то сердилась, то грустила. Однако пренебречь работой она не могла, тем более что поток клиенток, ожидающих записи на сеанс, по-прежнему не иссякал. Настал день, отведенный для визита синьоры Соро. Офелия ожидала, что среди прочего Анджелика упомянет и о кузене, возможно, снабдив рассказ какими-то подробностями, объясняющими его молчание. И синьора не разочаровала. Едва успев поздороваться и уплатить пять лир, она хлопнула себя по лбу:

– Какая же я забывчивая! Простите, две недели ношу в сумочке, хотя должна была передать его вам еще в прошлый раз!

Она протянула сомнамбуле конверт, и Офелия, даже не взяв его в руки, узнала почерк инженера. Сердце бешено забилось в груди: «прошлый раз» синьоры Анджелики был семнадцатого октября, за три дня до несостоявшегося визита, причинившего ей столько мук. Если бы письмо было передано вовремя, Офелия не ждала бы понапрасну и не страдала так сильно.

– Прошу меня простить, – продолжала между тем жена адвоката. – В последнее время я ужасно загружена делами мужа, и все, что не касается процесса, просто вылетает из головы.

Впрочем, сказано все это было столь легким тоном, будто подобная забывчивость могла считаться незначительным пустяком. Поэтому Офелия, несмотря на жгучее желание прочесть письмо, не осмелилась вскрывать конверт в ее присутствии, а отложила его в сторону, полностью отдавшись подробностям неожиданных поворотов в разбирательстве, а после – отчету о последних сновидениях подруги-клиентки. Однако понимала она едва ли половину того, что слышала: мысли ее были заняты содержанием письма, столько дней пролежавшего в бархатной сумочке синьоры Анджелики. Офелия предполагала, или, скорее, надеялась, что Коррадо писал ей о матери и о том, что, к сожалению, вынужден был срочно уехать, а значит, не сможет прийти на сеанс. Столь достойный человек не мог поступить иначе.

Чуть позже, когда синьора Анджелика ушла, сомнамбула, лихорадочно вскрыв конверт, прочитала письмо и обнаружила, что оно и впрямь написано в более или менее схожих выражениях. Это ее утешило. Выходит, инженеру она по-прежнему небезразлична. И в куда большей степени, нежели предполагала синьора Соро, – в противном случае та наверняка не отнеслась бы к поручению столь легкомысленно.

Она без конца перечитывала несколько строк, в сущности мало что добавивших к тому, что рассказали ей дамы из «Народной кухни». Однако слова эти были написаны рукой Коррадо и предназначались исключительно для ее глаз. Какое же облегчение знать, что он ее не забыл!

Инженер объяснял, что не стал доверять письмо почте, а передал его кузине, поскольку хотел быть уверен, что сомнамбула точно получит его до очередного сеанса и не станет ждать понапрасну. «Какая наивность», – с нежностью подумала Офелия (хотя и сама прежде не заподозрила бы синьору Анджелику в таком легкомыслии).

Коррадо писал, что уезжает скрепя сердце: бюро работало над крайне важным проектом по заказу мэрии, и коллегам пришлось его подменять. Он уточнял, что пока не в силах предсказать, как долго будет отсутствовать: все зависело от того, поможет ли матери лечение. Однако заверял, что, сколько бы ни продлилось их пребывание в Абано-Баньи, он будет каждую неделю ей писать. И очень надеется, что она найдет время ему ответить, а после, нежно попрощавшись, просил не забывать. («Ах, если бы я могла…» – вздохнула Офелия.)

Но были в письме и строки, вызвавшие у нее некоторое беспокойство. Дамы из «Народной кухни» упоминали, что к семейству Лаудати присоединилась и подруга Клементины, однако не уточнили, какая именно. Коррадо же сообщил, то ли язвительно, то ли смущенно, что подругой этой была Джизелла. По его словам, девушки так шумно и слезно требовали взять Джизеллу с собой, что семейству Лаудати, несмотря на очевидные неудобства, пришлось потесниться, а начальнику полиции с женой – дать своему сокровищу, которое еще никогда не бывало на континенте, но которому они совершенно