Сомнамбула - Бьянка Питцорно

Был, впрочем, и еще один вариант, которого она, неизвестно почему, до сих пор не рассматривала: а что, если за эти восемь лет умерли не только ее родители, но и сам граф Фолько? Тогда Офелия осталась бы вдовой и наконец-то могла бы делать все, что пожелает. Разумеется, она не унаследовала бы ни гроша, но графский титул позволил бы ей занять совершенно иное положение в обществе.

Увы, вернуться в Донору графиней означало бы признать, что она всех обманула. А это всерьез огорчило бы тех, кто ей верил, – в особенности Коррадо, который, вероятно, отверг бы их дружбу. И потом, графине уж точно не пристало бы выступать в роли сомнамбулы. Но чем ей в таком случае зарабатывать на жизнь?

И если бы дело упиралось только в мужа… Самой Офелии тоже было бы нелегко «воскреснуть». Скрываться, подделывать документы, жить под чужим именем – преступление, и она с самого начала это сознавала. Как потом оправдываться перед властями Виброны? Выдумать несчастный случай с потерей памяти, как в романах-фельетонах[18]? Но где и с кем она прожила все это время? Пришлось бы громоздить вторую ложь на первую. Даже если вернуться в родной город, рано или поздно столкнешься с необходимостью покрывать очередную неувязку, как все эти восемь лет в Доноре. В общем, та еще история…

В свободные дни или по утрам, когда Офелия не готовилась к приему клиенток, у нее было время обдумать варианты. Нельзя же, подобно страусу, вечно прятать голову в песок!

Однако в моменты душевного спокойствия или эйфории от недавно полученного письма из Абано-Баньи ей казалось, что в конечном счете лучше пустить все на самотек и просто жить в Доноре, как жила до сих пор, разве что с чуть большей уверенностью, ведь теперь Фолько, чтобы считаться свободным, не было нужды разыскивать и убивать ее. Остаться Офелией Росси, зарабатывать ремеслом сомнамбулы и навсегда позабыть Виброну.

18

Внезапное признание

Офелия была настолько измотана бесконечной чередой мыслей, которыми ни с кем не могла поделиться, что, отвечая на письма Коррадо, едва находила в себе силы вести речь о вещах обыденных: о судебном процессе, с головой поглотившем адвоката Соро; о том, что ветер повалил дерево на ипподроме (ни люди, ни лошади, к счастью, не пострадали); о своих повседневных делах, о занятости на «Народной кухне» «Безрассудных сердец». Рассказала (зная, что это его тронет) и о том, что, решив сделать Баиндже подарок, сводила ее в воскресенье на музыкальный утренник в театр «Политеама», где давали оперу Верди «Трубадур». (Не упомянув, правда, что заранее пересказала не умеющей читать девочке либретто, дабы та могла следить за происходящим на сцене. И Баинджа, внимательно ее выслушав, заметила: «Вот вы, синьорина, уверяете, что никакого сглаза нет. Но ведь эта цыганка наслала на сына графа ди Луны порчу, и малыш умер». А на доводы Офелии, что эта история – просто выдумка, только скептически покачала головой.)

Коррадо всегда удавалось найти более захватывающие темы, однако при всей своей интуиции медиума Офелия никак не могла предвидеть, сколь поразительным окажется последнее письмо, врученное почтальоном, потому и открыла его не сразу, решив сперва закончить поиск сведений о новой клиентке. И лишь разобравшись наконец с записями в тетради, посвященной этой синьоре, она уютно устроилась в кресле, предвкушая очередную хронику будничных приключений на термальном курорте, так похожих на все предыдущие. Вскрыв конверт ножом для бумаг и обнаружив, что письмо значительно короче прошлых, Офелия поначалу испытала легкое разочарование. Однако уже с первых строк возблагодарила небеса за то, что сидит в кресле, а не на стуле: от волнения у нее закружилась голова и без подлокотников она, лишившись чувств, непременно рухнула бы на пол.

Коррадо без долгих предисловий просил сомнамбулу стать его женой.

Прежде чем читать дальше, ей пришлось отдышаться, выпить воды, утереть с пылающих щек слезы и дождаться, пока сердце замедлит свой бешеный бег, а в ушах стихнет гул.

В следующих строках инженер просил прощения, что не подготовил ее к этому предложению постепенно и не сделал его лично, еще до отъезда. Однако он был уверен, что Офелия поймет его колебания: будучи взрослыми людьми, оба они не понаслышке знали о том, как предвзято общественное мнение, а ведь препятствия, стоящие на пути этого союза, вовсе не казались воображаемыми.

Однако и непреодолимыми они не были.

Вероятно, писал Коррадо, Офелия и сама заметила, сколь глубоко он страдал от любви, в чем уже несколько месяцев не осмеливался ни признаться себе самому, ни открыться той, что была ее предметом, списывая подавленность на проблемы со здоровьем или тревогу о матери. А видя сдержанность и скромность сомнамбулы, инженер лишь глубже проникся к ней уважением.

Но теперь он наконец решился. Так больше продолжаться не может. Разумеется, Коррадо знал, что предложение станет для нее неожиданностью, однако надеялся на благоприятный исход. Просить немедленного ответа он не осмеливался, однако умолял подумать: не спеша, столько, сколько потребуется. Офелии также следовало учесть, что, хотя родственники и коллеги инженера наверняка станут возражать против их союза, его мать, синьора Лаудати, на их стороне. Более того, именно она и побудила сына признаться. Однажды, оставшись с ним наедине в больничной палате, синьора уговорила Коррадо рассказать о причинах своей хандры. Как и сама Офелия, она всерьез опасалась, что причиной столь удрученного, подавленного вида, помимо болезни или чрезмерной тоски по покойной жене, могли быть серьезные финансовые проблемы, банкротство бюро, карточный долг и даже вызов на дуэль, не приняв который инженер поставил бы под сомнение свою честь…

Когда же Коррадо признался, что причина – в этой невозможной любви, мать вздохнула с облегчением. Лишь бы он был счастлив, а на мнение чужих людей она обращать внимания не станет. «Мы ни с кем не должны считаться, – твердо заявила синьора Лаудати. – Ты не наследник престола, обязанный посадить на трон королеву голубых кровей. Плевать нам на этих самодовольных сплетников-донорцев! Единственное, что тебе нужно, – это одобрение матери, и оно у тебя есть. А с твоими сестрами, если вздумают упрямиться, я и сама разберусь».

Для него эти слова стали бальзамом на душу и побудили сделать следующий шаг. Однако до тех пор, пока Офелия не даст ему ответа, он ни с кем не станет это обсуждать. Единственной хранительницей тайны, помимо них двоих, останется его мать, как раз и посоветовавшая решить все тихо.

Их пребывание в Абано-Баньи продлится еще месяц или чуть больше, так что у Офелии будет достаточно времени, чтобы обдумать его предложение.

Пока же им, вероятно, стоит прервать еженедельную переписку: слишком уж мучительно