Сомнамбула - Бьянка Питцорно

«На наше счастье, общество меняется», – подумал Коррадо, вспомнив о предложении, которое сделал сомнамбуле: до сих пор о нем знала только мать. Если Офелия согласится, невеста тоже окажется старше жениха, хотя в их случае разница в возрасте будет не столь разительна.

В обеденный час граф, оставив свой столик, подошел к ним в ресторане и попросил девушек представить его своим спутникам. И опять Джизелла взяла инициативу в свои руки. Чем сидеть одному у окна, почему бы графу не перебраться к ним, предложила она. Клементина снова пнула подругу под скатертью, но дело уже было сделано. Граф согласился, и Коррадо пришлось просить официантов принести пятый прибор для нового сотрапезника. Впрочем, инженер был слишком хорошо воспитан, чтобы выказывать неудовольствие публично. Чуть позже сестре с подругой еще достанется.

Ему самому граф не слишком понравился. Причину Коррадо вряд ли сумел бы объяснить, однако некоторое недоверие все-таки испытывал. Щегольство нового знакомого казалось чрезмерным, как и то, что граф с ходу выболтал двум едва знакомым девушкам множество весьма личных деталей, хвастал своим богатством, кубками, выигранными на скачках, и все это – без какого-либо поощрения с их стороны. Чрезмерными были и его комплименты красоте и изяществу Джизеллы и Клементины. Да и в целом эти комплименты больше смахивали на ухаживания.

В общем, когда обед закончился и квинтет вынужденно распался, инженер вздохнул с облегчением. И не преминул поделиться своими чувствами с другом-доктором.

– Я предпочел бы держать дистанцию. Да и нашим синьоринам незачем так с ним сближаться.

Правда, учитывая, что все они жили под одной крышей и столовались в одном зале, добиться этого было непросто.

Девушки получили отменную взбучку (честная Клементина не стала сваливать всю вину на подругу) и строгий запрет впредь приглашать графа за их столик или выходить с ним на прогулки.

– Я и без того оплачиваю компаньонку и экипаж, чтобы вы могли без помех поразвлечься, осматривая окрестности, вместо того чтобы заботиться о матери. А ведь, напрашиваясь в поездку, вы уверяли, что станете за ней ухаживать. Пользуйтесь моей щедростью!

– Ладно, не преувеличивай! Брюзжишь, как старая дева, – заметил ему позже доктор Ферретти. – Учти, нам здесь жить еще не одну неделю. Может, граф тебе и не симпатичен, но он не прокаженный, чтобы от него шарахаться. Упрекнуть этого человека нам не в чем, а этикет не позволяет совершенно его избегать, как бы тебе того ни хотелось. Ты что-то вообще в последнее время придирчив сверх меры…

Откуда ему было знать, что дурное настроение и тревога Коррадо вызваны паузой в их еженедельной переписке с Офелией? Что ему слишком тяжело ничего о ней не знать и не давать знать о себе? Инженер очень тосковал по этим письмам, но приходил в ужас от мысли, что однажды получит конверт с единственной строчкой:

Мне незачем так долго думать. Мой ответ – НЕТ.

Мать, видя, как он переживает, не осмеливалась возвращаться к этой теме, даже оставшись с ним наедине.

Напуганные отповедью Коррадо девушки по-прежнему совершали экскурсии в экипаже, отказываясь от приглашений графа присоединиться к нему в пеших прогулках по городу. Однако каждое утро они старались застать его в ресторане и, пользуясь тем, что Коррадо с доктором, принимавшие в это время водные процедуры в подвале, не могли за ними проследить, приглашали нового друга позавтракать за свой столик. Тот же неизменно заявлял, что благодарен за утешение, которое получает в их обществе. А оно было ему необходимо: по словам графа, здоровье его жены ухудшалось и врачи уже не оставляли ему особых надежд.

– Я должен перед тобой извиниться, – сказал как-то вечером Коррадо доктор Ферретти. – Ты прав, что не желаешь сближаться с графом. Он и в самом деле весьма странный тип, похоже начисто лишенный чувства ответственности. А в некоторых вопросах и вовсе ведет себя хуже ребенка.

– С чего ты это взял? – удивился Коррадо.

– Сегодня утром я стал свидетелем крайне неприятной сцены. Сам я стоял за углом, в коридоре, и собеседники меня не видели. Быть может, если бы профессор заметил свидетеля, он не был бы столь резок, проявив чуть больше уважения. Я говорю о профессоре Брамбано, самом известном враче этой больницы, настоящем светиле. Именно он лечит старую графиню.

– Так что же случилось?

И доктор Ферретти рассказал, что граф как раз возвращался из палаты жены, где завтракала больная, держа в руках салфетки и красивую пустую коробку с маркой лучшей в городе кондитерской. Увидев идущего навстречу профессора Брамбано, он попытался спрятать коробку за спиной, однако та оказалась слишком велика. Тогда граф, напустив на себя безразличный вид, раскланялся, но это не спасло его от гнева профессора.

– Сколько раз я должен повторить, что вашей жене нужно соблюдать прописанную мной диету? Все сладкое и жирное вроде пирожных от Аньези ей категорически запрещено. Для нее это чистый яд!

– Но они так ей нравятся! В прошлом году, во время свадебного путешествия… – промямлил граф, но профессор перебил:

– В прошлом году ваша супруга не заявилась сюда больной. Здоровье у нее, учитывая возраст, было просто железное. И даже сейчас при надлежащем лечении ей вполне под силу поправиться и без особых усилий если не дожить до ста, то хотя бы перешагнуть девяностолетний рубеж. Ума не приложу, как она могла так сдать всего за несколько месяцев…

– Но я ведь и привез ее к вам, чтобы вы ее спасли!

– Так, нечего тут распускать нюни, вы же не ребенок! Я сделаю все, чтобы ее спасти, хотя бы ради собственной репутации! У вашей жены по-прежнему неплохие шансы на выздоровление, однако ей следует неукоснительно соблюдать предписанную мной терапию. Включающую, помимо прочего, и строжайшую диету! Пока же персонал жалуется, что вы уговариваете графиню не относиться к лечению столь серьезно, причем делаете это у них за спиной! А стоит вашей супруге заикнуться, что лекарство слишком горькое, вы тотчас же забираете у нее из рук стакан и выливаете его в раковину!

– Но ведь горькое ей не по вкусу…

– Чтобы проглотить капли, нужна секунда! На сегодняшний день это единственное известное средство, способное спасти ей жизнь! И пока графиня принимала его регулярно, она поразительно быстро шла на поправку. Но потом вы, уж не знаю зачем, стали обращаться с ней, как с избалованным ребенком: позволять отказываться от лекарств, таскать все эти сладости, которые я, кстати, строго-настрого запретил, да еще, как мне недавно доложили, посыпать их сахаром!

– Эти пирожные следует посыпать сахарной пудрой. Так мне сказали в кондитерской.

– И вы, конечно, немедленно приобрели у них два-три пакетика… Два-три? Как бы не так! Два-три десятка, судя по всему, и носите их в кармане, чтобы каждые пять минут посыпать ей торты и пирожные?! Я считал вас разумным человеком, а теперь вижу, что вы