Сомнамбула - Бьянка Питцорно

Надеюсь, эта поездка не предоставит ей очередного повода за мной приударить. Я же, со своей стороны, постараюсь держать ее на расстоянии, насколько это позволят правила приличия. Уже решено, что я найму на все время нашего пребывания экипаж и компаньонку для этих двух глупышек. Так можно будет устраивать им поездки по окрестностям, изобилующим произведениями искусства, и тем самым удерживать как можно дальше.

Эти строки, особенно вкупе с тем, что сказал ей Коррадо, когда Джизелла, прикрываясь ложью о будущей свадьбе, явилась к ней с угрозами, должны были бы несколько успокоить Офелию.

Она и в самом деле скорее сердилась, чем беспокоилась. Оставалось надеяться, что Джизелла, будучи по натуре особой поверхностной и непостоянной, осознав, что ни запреты, ни «сглаз», порученный служанке, не возымели действия, уже выбросила из головы свою мелкую страстишку. Возможно, поездка в компании Лаудати и впрямь была не просто капризом, а проистекала из желания познакомиться с континентом.

Сомнамбула еще раз перечитала письмо, находя в изящном почерке инженера странное утешение, будто округлые завитки букв только теснее связывали ее с Коррадо. Потом – тоже скрепя сердце – аккуратно сложила листок, вложила в конверт и убрала в ящик комода.

17

Общение и опасения

Итальянская почта, вопреки недоверию инженера Лаудати, в те годы работала исправно, и спустя несколько дней после конверта, переданного синьорой Соро из рук в руки, почтальон вручил сомнамбуле еще один, пришедший из Абано-Баньи. Офелия ожидала его с некоторым волнением, хотя и не сомневалась, что Коррадо сдержит обещание.

В письме он в дружеском тоне пересказывал множество подробностей о термальном курорте – своего рода гостинице с пристроенным больничным отделением, где и разместились приезжие. Синьору Лаудати уже успели осмотреть местные врачи, и лечение, на первый взгляд, пошло ей на пользу. Ее сын после водных процедур вроде бы тоже почувствовал себя лучше – как и его приятель-доктор, вместе с которым они теперь проводили часы в безмятежности и неге. Две девушки, напротив, заскучали, тем более что прочие постояльцы гостиницы оказались сплошь немощными стариками. К счастью, через несколько дней близлежащая конюшня должна была предоставить им экипаж, а медсестра лечебницы предложила в качестве компаньонки свою вдовую сестру чуть за тридцать, которую обычно и нанимали для этих целей клиентки.

Офелия удержалась от немедленного ответа, выждав три дня, прежде чем в свою очередь взяться за перо. Она очень постаралась сохранить тот же искренний, дружеский тон, не впадая при этом в сентиментальность. Правда, рассказывать было почти нечего, если не считать пары незначительных городских происшествий, списка книг, взятых в читальном зале, да известия о том, что в цирке Буффало Билла теперь выступают казаки, арабские наездники и даже несколько индейских вождей: она знала, что ее интерес к «Шоу Дикого Запада» Коррадо воспринимает благосклонно и с пониманием. Что до всего прочего, то на здоровье Офелия не жаловалась, а даже если бы что-то ее и тревожило, она не стала бы об этом упоминать, чтобы не волновать инженера. Распространяться же о работе, а тем более называть имена клиенток она – из уважения к их приватности – не могла.

В следующем письме Коррадо более подробно остановился на здоровье матери. Самый именитый из осматривавших ее профессоров оказался не столь оптимистичен, как его коллеги: согласно его предписанию, синьоре Лаудати придется задержаться на водах дольше запланированного. К счастью, нанятая для девушек компаньонка, энергичная и образованная женщина по имени Аделаиде Сарти, настолько понравилась Клементине с Джизеллой, что те каждый день выезжали в экипаже осматривать окрестности. Успев побывать в аббатстве Пралья и Падуе, они планировали посетить и другие интересные места из списка рекомендаций бедекера[17], также предоставленного лечебницей.

С тех пор письма регулярно курсировали между Абано-Баньи и Донорой, служа, впрочем, скорее свидетельством теплых дружеских отношений, нежели средством передачи каких-либо чрезвычайных известий, поскольку со временем размеренный, едва ли не монотонный ритм обрела и жизнь гостей термального курорта. Коллеги по бюро тоже часто писали Коррадо, стараясь информировать его о ходе работ или запрашивая указания относительно проектов, которые он вынужден был оставить. В ячейке для почты и ключей от его комнаты всегда хватало конвертов с острова, и инженер подолгу просиживал за письменным столом в читальном зале, отвечая на них. Письма к Офелии или от нее легко терялись среди прочих, и о переписке Коррадо с сомнамбулой никто из его спутников не подозревал. Не то чтобы инженер стыдился или пытался ее скрыть – он просто не считал нужным держать остальных в курсе своих дел.

Однажды, проставив в верхней части листа дату, Офелия вдруг ощутила холодок. В последние месяцы, даже годы, совершенно поглощенная мучительными чувствами к Коррадо, она отмеряла течение времени лишь сроками их встреч, мыслей же о более отдаленном прошлом, о своем бегстве из Виброны тщательно избегала. Порой, всякий раз вызывая сожаление и угрызения совести, ей вспоминались родители. К моменту ее отъезда они были уже немолоды и, возможно, успели скончаться, так и не получив весточки от пропавшей дочери, как и она не имела известий от них. Однако с этой тоской приходилось мириться. Воспоминания о муже, напротив, по-прежнему вызывали у нее такой ужас, что Офелия постаралась стереть их из памяти.

Однако сейчас, запнувшись на дате, она вдруг поняла, что со дня побега из Виброны прошло чуть больше восьми лет. Если граф Фолько заявил об исчезновении немедленно, ее уже год назад должны были официально объявить умершей, а его, соответственно, вдовцом.

Интересно, какие дивиденды он из этого извлек… А главное, как провел эти семь лет?

Офелия не сомневалась, что граф не изменил образа жизни, не бросил ставки, не начал работать. Но кто же его содержал? Верная Пенелопа, терпеливо дожидавшаяся, пока его объявят свободным? Или она давно унесла ноги, раскрыв его обман, а он окрутил другую состоятельную даму? Вот уже год Фолько имел законное право вступить в повторный брак, и Офелия была почти уверена, что этим правом граф воспользовался, женившись, разумеется, на богачке, чтобы та содержала его и оплачивала его пороки.

Однако в самом ли деле теперь ей, Офелии, нечего бояться? Жаль, нельзя выяснить у адвоката Соро, что говорит на этот счет закон.

Если она вернется в Виброну и удостоверит свою настоящую личность, не будет ли граф Фолько признан двоеженцем, а его повторный брак аннулирован (с потерей права распоряжаться состоянием новой жены)? Это привело бы его в ярость, сделав еще более опасным, чем прежде. Но не может ли первый брак по-прежнему считаться действительным? Тогда ее наверняка обвинят в оставлении супружеского крова и заставят вернуться к графу: правда, взамен потерянных по ее вине денег он получит лишь