Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

Что-то тревожное было в обстановке, что именно – он не мог понять, зная лишь, что – не вид изготовленного к бою снаряда. Ответ пришел с первым звуком: тревога была в абсолютной тишине, невозможной, если где-то рядом существовала жизнь. Звук же был – сирена, и от него, не забытого со времени бомбёжек, по спине пробежал холодок.

Стрела с ракетой начала разворачиваться, и вторая, пустая стрела тоже заскрежетала над головой – Аратов невольно оглянулся удостовериться, что на этой пусковой нет снаряда. Потом все замерли. Аратов попытался представить приближение несуществующей цели, и ему почудилось, что где-то тикают часы.

– Разъёмы! – прошептал Еленский, но Аратов и сам видел, как от ракеты отошли штепсельные колодки. Старт теперь стал неотвратим, и ждать осталось – секунды. Неведомые часы стучали всё громче и быстрее, нагнетая напряжение, и мыслимые сроки давно прошли. Ракета осталась неподвижна и нема, и Аратов всё с тем же холодком по спине подумал, что теперь кому-то из стартовой команды, а точнее – его соседу, снова и уже стократ сильнее придется рисковать, обезвреживая отказавшую на стреле ракету.

Времени было не удержать, и ждать стало невозможно.

– Ну, милая, родная, ну что ты! – взмолился Еленский.

Аратов вздрогнул от вспышки. Первая мысль была – взрыв, но ракета сорвалась с места благополучно; дальше он уже знал, куда смотреть, и растерялся, увидев факел двигателя вырвавшимся из клубов порохового дыма совсем не в том месте, где ожидал: язык пламени очерчивал такую дугу, словно ракета повернула назад, на пусковую. Он непроизвольно попятился, но вовремя спохватился и сделал вид, что просто переходит на другое место, чтобы лучше видеть. Знакомый уже рёв достиг слуха, раскалывая голову, и ударная волна толкнула так, что ему пришлось переступить. Тут изменилось и ещё что-то, но у него не стало времени сообразить, что; только после пуска он вспомнил, что слышал дробный перестук и даже заметил краем глаза какое-то движение. Один из соседей толкнул его под прикрытие косой стены бункера, и множество камней и осколков бетона, поднятых в воздух реактивной струёй, просыпалось рядом – словно пронеслась конница.

– Чёрт подери! – в сердцах воскликнул Еленский, когда от всего зрелища осталась лишь полоса в небе. – Сколько же она простояла на старте?

– Но ушла! – радовался Аратов, не замечая усмешки стартовика.

В техническом здании Караулов, имевший возможность следить за временем, заверил, что ракета пролежала на стреле только положенные секунды – ни одной лишней.

* * *

Солдат на почте протянул в окошко конверт, надписанный незнакомым крупным почерком, и Аратов понял, что не хочет читать письмо – не стал бы читать, когда бы хватило силы: пока он ещё имел право фантазировать, сочиняя сам себе послания, одно теплее и нежнее другого, но, вскрыв конверт, мог найти там сухую просьбу не писать больше. Странно было, что Таня написала ему после столь долгого красноречивого молчания: он уже отчаялся дождаться. Выбежав наружу, он и радуясь, и тревожась, и твердя себе, что добрыми письмами хорошо наслаждаться дома, смакуя, без суеты и в уюте, всё же остановился посреди улицы и начал читать. Письмо было – единственная тетрадная страничка, исписанная с одной стороны; но ему многого и не надобно было.

«Здравствуйте, Игорь, – прочёл он. – Совсем не умею писать письма. Долго думала, о чём писать. Ничего нового нет, и я всё откладывала. Вот уже два Ваших письма получила, а ответить не соберусь. Даже мама ругается на меня и велит отправить письмо, а я не знаю, как начать. Ничего, сейчас догадаюсь. У нас в Москве стало скучно, погода неважная, не то, что в Вашей пустыне, где всегда светит солнце. Азор живет с папой на даче, а мне приходится много заниматься. Я очень завидую Вам, что не нужно сдавать экзамены. Хотелось бы быть таким же свободным человеком, как Вы. Но мне до этого ждать долго. В кино ничего интересного не идёт. Вашу книжку «Три товарища» прочла, мне очень понравилось. Спасибо за неё. Писать больше не о чем. До свидания. Таня».

Девушка рассказала о нём дома – значит, он уже занял какое-то место в её жизни; выходило, к тому ж, что в лице её матери он нашёл союзника. На радостях он и замечание о том, что в Москве стало скучно, готов был истолковать лучшим для себя образом. Что-то, однако, портило впечатление, и Аратову пришлось перечитать снова, и теперь он не только не был счастлив больше, но и огорчён. Какого, оказывается, умного и тонкого письма он ждал! Он постарался представить себе, каким сам был пять лет назад – нет, не такой уж она ребенок, Аратов вполне мог рассчитывать на разговор на равных. «Что же, – печально подумал он, – вот так и будут вестись наши беседы»

Он вспомнил о втором конверте, который держал в руках. Письмо было от Прохорова. «Привет, дружище! – писал тот. – Надеюсь застать тебя в светлом расположении духа, вызванном вашей вечнозелёной погодой и влиянием той романтики, что освящает твою работу. Такое вступление связано с сильнейшим беспокойством: боюсь, что ты тоскуешь о своей Мисс Черёмушки (ты так и не сказал, как её зовут, или я не запомнил). Представляю, как трудно было тебе уезжать. В этом смысле одному-то лучше, не так ли? Слушай, что я нашел недавно: «Господь создал мужчину и нашёл его недостаточно одиноким. И чтобы он лучше почувствовал своё одиночество, Господь создал женщину». Это – Поль Валери. До того верно и просто сказано, что я был убит леностью своего ума: и я мог бы сказать то же, дав себе труд подумать. Но есть и оправдание: женщина, какую имеет в виду автор, пока не встретилась мне. Тебе же, если ты чувствуешь особенное одиночество, завидую. Между прочим, о тебе вспоминает и шлёт поклон Наташа. Тебе не до неё, но если паче чаяния вам придется обменяться письмами, не будь с нею холодным – она этого не заслужила. Прости, что вмешиваюсь так грубо, но Наташа, по натуре своей…» Не дочитав, Аратов сунул письмо в карман; его раздражили наставления друга. «Сытый голодного не понимает, – несправедливо подумал он. – С самим-то круглые сутки его работа, и люди ему не нужны». Он готов был сказать, что и любовь не нужна Андрею, потому что первая попавшаяся женщина уже трётся подле него, как