Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

кошка – тот и не заметит, если её заменит другая. Но и в мыслях Аратов не сказал большего, хотя на самом деле содержанием всего, о чём он мог думать или думал сейчас, было: «Только мне и нужна любовь. Зачем она благополучным?»

Прочитанное требовало размышлений, и Аратов пошел прочь от Аула в сторону, где строился новый городок. Долгий разговор с самим собой оказался, однако, не о Тане: он не смел судить её и был лишь расстроен тем, что теперь, когда он вдруг усомнился, отдалилась возможность его любви. Что-то не в порядке было с ним самим, если он не потерял голову от первого письма своей избранницы.

Прогулка на пятую площадку заняла времени вдвое против ожидаемого. Туда вела узкая асфальтированная дорожка, проложенная в стороне от шоссе. Аул скоро скрылся за холмами, а иного жилья не стояло вокруг, и Аратов подумал о том, что скоро здесь будут прогуливаться вечерами влюблённые пары – о том, как хорошо было бы ему гулять здесь с девушкой, – мгновенно оговорившись: «Не дай бог Тане очутиться тут». Определённо, привезя сюда Таню, он потерял бы её. С Наташей, наверно, вышло б иначе, да сейчас не хотелось вспоминать о ней; до сих пор Аратову ясно было, что не с нею свяжет его судьба, а с кем – будто бы оставалось загадкой. Ещё недавно, принимаясь искать хозяйку жёлтой собаки, Игорь не строил в отношении неё далеко идущих планов: ему важно было найти человека в огромном городе (потому что никто из его знакомых даже и не взялся бы за такое дело), а найдя… Нет, заглянуть дальше не хватало смелости – только сама встреча пока и была целью. Не удайся поиски, Аратов не горевал бы, потому что ничего не изменилось бы в течении его дней, но сегодня ему уже было, что терять. Не зная, что такое происходит с ним, Аратов задавался одним вопросом: не влюбился ли он, даже – не полюбил ли? Прежде, однако, ему не мешало бы выяснить, что это за состояние – любовь.

Он давно готов и рад был бы полюбить и, встретив Таню, силился поверить, что так и случилось, – почти верил, пока письмо не посеяло смуту: никакой влюблённый не осудил бы так свысока детскую неловкость слога этой вымученной записки. Но если он не любил, то почему же становился счастлив от единственной мысли о Тане?

Такие вопросы он мог бы задавать бесконечно. Сколько ни продлись командировка, её не могло хватить, чтобы поставить все точки, и сейчас Аратов уединился не для того, чтобы разобраться в себе, а потому, что всё постороннее стало неприятно ему. На этой степной дорожке он находился словно бы в пустоте, оттого что не только люди, но и предметы не попадались пока на пути; вернувшись в барак, он мгновенно становился частицею массы и уже не волен был не в одних действиях, но и в иных мыслях.

Задумавшись и не глядя ни по сторонам, ни под ноги, он едва не угодил в свежую траншею, делившую пространство на две непохожие и едва ли не исключающие одна другую части. Позади лежала пыльная, сухая земля, едва прикрытая реденькими пучками какой-то колючки, а за траншеей открывалась неопрятная панорама стройки. Две улицы начинались перед ним: одна была застроена зданиями казарм, частью уже заселёнными, а вдоль второй только ещё собирались из блоков трёхэтажные дома. Кругом стояли пыль и грохот, но строительный беспорядок и вид изуродованной механизмами земли казались глазу приятнее, чем скучная аккуратность времянок Аула. «Я буду жить здесь, – сказал себе Аратов, – а Таня там, и я не смогу мириться с этим. Что-то нужно устроить иначе. Говорят, что друзей выбирают, но вот я выбрал – и уехал прочь, а здесь общество пусть самое распрекрасное, пусть – более достойное, да – случайное, против воли. Я не осуждён на это, но словно приношу жертву – во имя чего?» Последний вопрос Аратов и прежде задавал себе не раз – и отвечал на него; он если и жертвовал чем-то, то не вслепую: любил свою работу и не забывал о её высоких целях, удивляясь коллегам, как раз будто бы и не желающим помнить, и укоряя их в том, что равняют её – с любой другой, будничной. Но сегодня ничто подобное не шло на ум, и вопрос повис в воздухе.

* * *

Москва была замечательна прежде всего обилием телефонов, и Аратов, провожая глазами почти каждый автомат, не остановил такси лишь потому, что был уверен: Таня на даче. Дома он всё же не вытерпел, да и странно было бы не попытаться, раз аппарат был под рукой, и, изумляя родственниц, первым делом, даже не заходя ещё в комнаты, бросился набирать номер. Ему никто не ответил; то же повторилось и на другой день, и на третий – в квартире не жили, не ночевали, а ему необходимо было срочно увидеться с девушкой, и выход оставался один – поехать на велосипеде. Адреса дачи он не знал, но надеялся увидеть Таню у воды или, через забор, на участке, которых было в посёлке всё же не бесчисленное множество – и не сидела же она в четырех стенах.

Подумать о такой поездке было естественно для Аратова, но он впервые как бы со стороны, глазами Тани, взглянул на себя, оседлавшего велосипед – мальчишка с мальчишескими забавами; спорт спортом, но не станешь же катать взрослую девушку на раме. Раньше он не задумывался над тем, как выглядит в своем выцветшем тренировочном костюме, хотя, конечно, предпочёл бы предстать перед Таней на красной «Яве», в кожаной куртке и в шлеме, какие только начинали входить в моду. Он давно мечтал о мотоцикле, но до этого пока далеко было; достаточная сумма, полученная за зимние командировки, разошлась на первоочередное и прозаическое. Поехать сейчас к Тане не на своих колёсах, а на электричке, ради того, чтобы одеться поприличнее, тоже нельзя было, тогда их встреча не выглядела бы случайной; только на велосипеде он имел право заглянуть куда угодно – как и сделал однажды. Вот уж когда он не рассчитывал ни на какие встречи, и вот за какой костюм ему до сих пор было по-настоящему стыдно. В тот день на нём была одна майка – не футболка, а обычная нижняя; рубашку он привязал под седлом и, разговаривая с девушкой, всё порывался достать её и надеть, хотя всё равно было уже