Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

пошутил, хороши, конечно, шуточки, но я уже поругалась с ним из-за этого – когда он рассказал, в ужас пришла, поняв, что вы больше не позвоните, ведь сама не знала ни телефона, ни адреса. Конечно, ему следовало перезвонить в тот же день, пока она не уехала на дачу; в отпуске он постоянно возвращался мыслями к этому неиспользованному шансу, последнему из отпущенных ему, потому что лучше поступить неправильно, чем не поступить никак и потом казниться, мучительно ожидая конца дачного сезона. Он не ведал, что ждать не придётся, и растерялся, когда на работе, встречая после отпуска, ему передали письмо, не заставшее его на полигоне месяц назад; так задумано было Таней, чтобы он получил и прочёл его там, в своём далеке, не имея возможности звонить и задавать ненужные вопросы. «Здравствуйте, Игорь! – прочёл он. – Я больше не могу скрывать от Вас, что я давно встречаюсь с одним человеком и люблю его. Поэтому не надо мне больше писать, так как я отвечать на Ваши письма не буду. Будьте здоровы. С приветом. Таня».

Он потом много раз перечитывал эти строки, как будто при каком-то сто первом прочтении ждал обнаружить новое, изменяющее прежний смысл слово. Чаще он и не читал вовсе, а держа перед глазами листок, вырванный из тетради в клетку и ставший вдруг нестерпимо ярким, с необычайно резким графлением, напоминающим швы между кафельными плитками, видел там – операционную и кабину телефона-автомата в переходе метро, а в ушах звучал мужской голос, мешая сосредоточиться и вспомнить лицо Тани; на эту картинку накладывалась ещё одна, словно кадр из другого обрывка всё того же чёрно-белого фильма, на которой был изображён его, Аратова, непроницаемый силуэт в щедро освещённой будке, белый кафель, расчерченный, как бумага в клетку, чёрный с никелем аппарат и трёхзначный номер на табличке, на которую он смотрел, не отрываясь, пока говорил и потом, когда стоял, ошеломлённый и словно бы не существующий в мире.

Но даже и в этом состоянии он видел и огорчался тем, как по-детски написана записка; снова, как и в тот раз, когда пришло первое письмо, его смутило сомнение в собственном чувстве: когда бы любил, говорил он себе, то как мог бы судить её – разве тогда и неловкость речи её не любил бы? Он тогда всякое написанное ею слово любил бы за одно лишь, что это она, Таня, выбрала его из десятков тысяч других. Но если это не любовь была – то что же тогда любовь? Даже читая это последнее – такое! – письмо, он счастлив был оттого, что Таня живёт на свете и написала ему – стало быть, любил всё же?

Об одном этом он думал многие дни, не находя ответа. Так трудно было решить, могут ли быть совместны сомнения и любовь, что когда в период этих однообразных размышлений друг его, Андрей Прохоров, сказал вдруг, что, кажется, влюбился не на шутку, Аратов не поверил ему, потому что и у того нашёлся повод для сомнений в своей Светлане. Это была та самая девушка, что приглянулась Андрею на Рижском взморье. Аратов тогда постарался для товарища: подсел к старушке, вязавшей нечто бесконечное – та не бабушкой оказалась, а тёткою, – лениво обронил замечание по поводу вязания, потом попросил присмотреть за вещами, пока они с приятелем искупаются, а вернувшись, бормотал что-то о пользе купаний, ветра и просто запаха йода на берегу – о том, как всё это прекрасно, и какую придаёт бодрость, и если бы ещё не нужно было так далеко ходить пить чёрный кофе, оттого, что в других местах подают сущую бурду… Не заинтересуйся женщина этим, он не знал бы, о чём говорить дальше, его вдохновения и фантазии не хватило на запасной вариант, но расчёт оказался верным, и через несколько минут она уже благодарила Аратова за то, что он так любезно согласился проводить их завтра в кафе. «Их?» – он удачно изобразил неведение: девушка очень кстати отсутствовала продолжительное время, играя где-то в мяч, и Аратова не заподозрили в пристрастности.

На следующее утро они вчетвером завтракали у Марики, восхищаясь её лепетом («Нет, пожалуйста») и расхваливая кофе. Дальше, коли стороны уже были представлены одна другой, дело пошло само собою и помощи Аратова больше не требовалось. Теперь уже можно было и остановиться при нечаянной встрече, и заговорить, да и условиться заранее, чтобы эта самая встреча не оказалась случайной, потому что человеку и на отдыхе от людей нужна компания; вскоре они трое, исключая, разумеется, тётку, стали делиться не только анекдотами и впечатлениями, но, как хорошие знакомые, и заботами. Последние, впрочем, тяготили одну Светлану (свои Аратов пока таил даже от Андрея), с каждым письмом из Москвы, от подруг, делавшуюся всё печальнее. Она, только что закончив институт, получила назначение в старинный маленький городок на юге России, и её пугали и выезд из столицы (отъезд – навсегда: в те годы это было необратимо), и само по себе прощание с родительским домом, и, как уже меньшее зло, одиночество среди незамужних соседок в общежитии. Все её однокурсницы, распределённые на периферию, в эти самые дни любыми правдами и неправдами добывали себе возможность остаться, и одна лишь Светлана, не ударив для этого палец о палец, легкомысленно отправилась отдыхать, отчего ей и выходило в самом скором времени, оставив родных и ломая жизнь, переехать в чужой город. Теперь, спохватившись, она готова была на всё, лишь бы исправить положение, и подумывала всерьёз о фиктивном браке, если б только нашлась добрая душа – в этом месте разговора Аратов насторожился, Андрей же не заподозрил никакой задней мысли и лишь потом, в Москве, постепенно начал мучиться, выдумывая, что расположение Светланы к нему неискренно, из-за очевидной корысти, то есть что всего-то и нужен ей штемпель в паспорте, обещающий верную московскую прописку.

– Низко так думать, – говорил он Аратову, – но ведь как нехорошо может кончиться! Свете пока и задуматься некогда, все средства хороши, для неё весь мир рушится, это и для любой девушки настоящая катастрофа – уехать от матери, одной уехать. Но вот когда перед нею открылась возможность или одна только надежда на возможность, она тотчас ослеплена и верит, и если счастлива, то думает, что – от любви.

– Потом, считаешь, прозреет? – усмехнулся Аратов. – Но тебе зачтётся доброе дело.

– Очень надо… Будь она мне просто подругой, я и на фиктивный брак, о котором она заговаривала в Риге, согласился бы. Представь, в такое положение попала бы